Расплата
Шрифт:
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
Ефим Олесин выполнял теперь в коммуне обязанности конюха. Он словно переродился. Требовательный хозяин проснулся в нем. Он не прощал никому оплошности в обращении со сбруей, с лошадьми. Читал нотации, пересыпая их бранью и своими прибаутками, которые - странно!
– звучали теперь не как балагурство, а как мудрость опытного, серьезного человека.
Когда Василий пришел в конюшню за Корноухим, Ефим в упор осмотрел зятя и строго сказал:
– Коня не запали! За красотками гоняться - любова скакуна запалишь. А красоток в городе как щук в реке. Всех не переловишь.
Василий ничего не ответил и с места взял в галоп.
К Ефиму подошел Захар. Они, не сговариваясь, сели на бревно у конюшни. Захар протянул кисет.
– Нешто и вправду подымить с горя?
– сказал Ефим, почесав затылок. Давай подымлю.
Кое-как свернул цигарку, прикурил, закашлялся, бросил ее и затоптал лаптем.
– Нет, не впрок мне.
– Уехал Васятка?
– спросил Захар.
– Уехал, язви его корень.
Помолчали.
– Вот они как, по-новому-то, - неопределенно сказал Захар, вызывая на разговор Ефима.
– А как же ты хотел?
– зло ответил тот.
– В одном селе хороша, в другом еще лучше, а в городе - и подавно. Мы с тобой век прожили в Кривуше, нигде не бывали. Мне, примерно, лучше моей Авдотьи никто не встречался. А теперь на поездах за юбками гоняются. Тьфу!
– Да-а, - протянул Захар с тяжелым вздохом.
– Неужели не опомнится Васятка?
– И заискивающе посмотрел в глаза Ефима. Тот погладил свою реденькую бороденку и неопределенно пожал плечами.
2
Вечерняя заря еще догорала багровой полоской, а по небу уже плыла кособокая луна, не отставая от всадника. Тихий шелест ржи крался где-то совсем рядом.
Василий не подгонял Корноухого, тот сам торопился в знакомый хлев, где маленькие проворные руки молодой хозяйки будут щедро подсыпать овес и ласково трепать его длинную гриву.
Вот и поворот на проселок... Корноухий хорошо помнит эту узкую, заросшую дорожку, которая скоро сбежит вниз и упрется в плетень.
Василий придержал коня, вынул кисет, закурил.
Корноухий начал осторожно спускаться под гору. На серебристом фоне пруда черным силуэтом вырисовывался высокий тополь. Хутора пока не видно - он словно утонул в пруду...
Василий привык к этому зрелищу. Сейчас неожиданно дорогу преградит плетень, и тогда будет виден весь хутор. Но Василию нужен только амбар за плетнем, где на сеновале ждет его Соня.
Соскочил на землю, привязал повод к плетню. Тихо перелез. У двери амбара громко кашлянул.
– Кто это?
– испуганный спросонок голос Сони.
– Это я... Вася.
– Напугал-то, милый.
– За стеной захрустело и зашуршало сено.
– Я сейчас... сейчас.
И влажные горячие губы торопливо впились в его колючую щеку...
Корноухий долго ждал хозяина, мирно пощипывая траву, но не выдержал и дал о себе знать тихим ржанием.
– Ты что же бросил его у плетня?
– Соня оттолкнула Василия. Ступай, отведи к Зорьке и дай обоим овса. Там ведро стоит.
Василий уже в который раз почувствовал над собой обворожительную власть этой непонятной женщины и кинулся исполнять приказание.
А вернулся притихший, молчаливый.
– Ты что же Корноухого не завел к Зорьке?
Василий умоляюще взял ее за руку.
– Ты что молчишь?
Василий не ответил. Только мял и мял ее руку в своей.
– Ну, говори же, что ты в молчанки играешь? А-а... так, так. Приехал прощаться? Да? Успокойся, никуда я тебя не отпущу. Я тебя от смерти спасла, - значит, ты мой! Мой! Мой! Слышишь?
– И снова горячие руки обвили шею Василия, и снова задохнулся он от ее горячих ласк.
Но вдруг она притихла, задумалась, кусая сухую травинку. Набрала полную горсть его кудрей, долго теребила, гладила.
– Да... так вот и бывает: спишь, спишь, а просыпаться надо. Не хочешь, а надо. Кончился сон.
– Она привстала, отодвинулась.
– Только ты не переживай. Сохнуть не буду!
– И вдруг залилась веселым смехом.
– На кой ты мне леший сдался, женатик! Что я, не найду себе утешителя-отраду? Свистну только!
Василий схватил ее за руку:
– Прости, дорогая, прости! Ну что я могу сделать?
– И это все, что можешь выговорить?
– холодно-спокойно сказала она, освобождаясь из его рук.
– Зря стараешься! Мог бы до конца в молчанки играть. Я не поп - грехов не отпускаю. Сама грешить люблю и ни у кого прощения просить не стану.
– Злыми, быстрыми движениями натянула юбку, накинула кофту и сползла с сеновала.
– Пойдем, дорогой гостек, в дом. Угощу на дорожку, умаялся небось... А то и жена не признает! Да и посмотрим на свету друг дружке в глаза. Надолго вить прощаемся навсегда!
Открыла дверь и пошла, не оглядываясь, к избе. Василий долго сидел на пороге амбара, подавленный и разбитый, крутя цигарку за цигаркой. Совсем близко загорланили нахальным басом петухи, на краю хутора послышался призывный и громкий, как выстрел, щелчок пастушьего кнута. Заблеяли в хлеву овцы, глухо замычали коровы.
Василий раздавил цигарку, нахлобучил картуз почти на самые брови и двинулся к крыльцу.
Соня оглянулась на стук двери.
Улыбнулась миролюбиво, беззлобно:
– Что долго раскуривал? Не ломай голову, миленочек, садись, выпей на дорожку. За свет не осуди - кроме сальничка, нет ничего. Лампу комитетчики ваши реквизировали. Небось мимо рта не пронесешь, пей!
Василий, не поднимая глаз, сел к столу, над которым чадил небольшой фитилек.
Взял кружку.
– Самогон?
– тихо спросил, не зная, что сказать.
– А где я тебе церковного-то возьму? Чего к столу в шапке сел? Не веришь, так обычай соблюди.
– Прости, забылся, - рывком смахнул картуз на лавку.
– За все прости.
– Уж ладно, коли тебе так приспичило прощение просить, прощаю. Все прощаю. Доволен?
Василий залпом выпил и приник к ломтю, втягивая носом ароматный хлебный дух. Откусил, нехотя пожевал и с трудом проглотил сухой, обдирающий горло комочек.
– Ну вот и все. Прощай!
– сказала Соня.
– Проводи хоть, Соня...
Лицо ее вдруг перекосилось. Она глупо ухмыльнулась и заговорила быстро, злобно:
– Проводить, говоришь? Много вас тут таких будет ездить - всех провожать? Что я, дурочка, что ли? Лучше встречать, чем провожать! Ехай, ехай, миленочек! Бог даст, свидимся. Дорог-то эвон сколько! Не скучай! И отвернулась, чтобы Василий не видел ее лица.