Чтение онлайн

В план заговорщиков входило взять с Распутина клятву о том, что он уедет навсегда к себе в Покровское, после чего запереть его в угловой комнате подворья, покуда Гермоген не возвратится от царя, предварительно убедив его в необходимости развязаться со «старцем»… Одновременно предполагалось послать «хороших людей» в Покровское, чтобы они дотла сожгли дом Распутина вместе со всеми находящимися в нем вещами, дабы стереть всякую память о том, что Григорий некогда общался с царями.

«Становись на колени!.. Клянись. <…> Целуй икону, целуй святые мощи!» – гремел Гермоген, и окровавленный, дрожащий от страха и вытянувшийся в струнку Григорий вынужден был повиноваться109. Ударяя себя в грудь и бормоча молитвы, он, растерявшись, дал клятву, что никогда больше не увидит царя110. Но потом, почувствовав, что нападающие тоже нервничают и излишне горячатся, стал ответно браниться и даже бросился с нападками на Гермогена. Тогда Распутина принялись душить, при этом юродивый Митя столь неуклюже суетился, что Григорий в итоге сумел вырваться, обложить на прощание владыку Гермогена площадными ругательствами и выбежать на улицу, где тут же принялся жаловаться прохожим, что его хотели оскопить111.

И вновь, как и в истории с Феофаном, Распутина в первую очередь охватила не жажда мести, а страх потерять царское расположение. Уже на следующий день он примчался к Илиодору: «Голубчик, дружок! Пойми меня! Пожалей меня! Я ведь тебе помог когда-то. Окажи мне милость. Помири с Гермогеном… Папа и Мама шума боятся. А это ведь шум будет… Пожалей Папу и Маму, ведь они тебя так любят, так любят…» Илиодор сперва упрямился, но потом все же согласился пойти с Распутиным к Гермогену. Однако тот беседовать с Распутиным отказался, демонстративно повернувшись к нему задом и жуя просвирку. «Владыка!» – в отчаянии крикнул Григорий и «как бы кем ужаленный выбежал из покоев, на ходу надевая шубу и шапку»112.

Лишь после того, как, возмущенный тем, что на Распутина «напали, как нападают разбойники в лесу, заманивши свою жертву в западню»113, государь отказал Гермогену в аудиенции, Григорий успокоился и встретил пришедшего к нему Илиодора «с наглою, злою улыбкою и словами на своих безобразно-чувственных губах: „Ну что, как Гермогешка, достукался! Нарвался…“»114

Через несколько дней после нападения на Распутина, в январе 1912 года, по требованию обер-прокурора В. К. Саблера (несмотря на посреднические усилия П. А. Бадмаева, пытавшегося через В. А. Дедюлина использовать эту ситуацию для обретения благорасположения со стороны царствующих особ) Гермоген был лишен епископской кафедры и сослан в Литву, в Жировицкий монастырь. Илиодор, тайно проживавший в течение некоторого времени все у того же П. А. Бадмаева и намеревавшийся затем «пробраться в Царицын, засесть с народом в монастыре и открыть бунт против Распутина»115, был своевременно схвачен жандармами и заточен в исправительный Флорищевский монастырь (около города Горбатова во Владимирской епархии) с запрещением появляться в Царицыне и Петербурге.

8 мая 1912 года Илиодор подал в Святейший синод революционно-боевое по духу прошение о снятии с него сана: «Или передайте суду Распутина за его ужасные злодеяния, совершенные им на религиозной почве, или снимите с меня сан. Я не могу помириться с тем, чтобы Синод, носитель благодати Св. Духа, прикрывал „святого чорта“, ругающегося над церковью Христовою!»116 Полугодичные увещевания ни к чему не привели. 19–20 ноября Илиодор послал в Святейший синод «отречение», подписанное кровью: «Я же отрекаюсь от вашего Бога. Отрекаюсь от вашей веры. Отрекаюсь от вашей церкви. Отрекаюсь от вас как от архиереев»117.

Атака на Распутина со стороны крайне правых развивалась в унисон, а зачастую и в фактическом взаимодействии с не менее яростными нападками со стороны политиков противоположного – либерального – лагеря.

Активное участие в антираспутинской кампании принял, в частности, А. И. Гучков, в конце 1911 года начавший распространять отпечатанные на гектографе письма императрицы и царских дочерей к Распутину. Наиболее с обывательской точки зрения двусмысленным и позволяющим заподозрить царицу в супружеской измене было письмо Александры Федоровны: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятиях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане [Вырубовой] о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она – хорошая, она мне любит, но ты не открывай ей моего горя. Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя М[ама]»118.

Эти письма были взяты у Распутина Илиодором. Илиодор вручил копии писем П. А. Бадмаеву, который передал их своему пациенту и одновременно товарищу председателя Государственной думы А. Д. Протопопову. Последний ознакомил с этими текстами коллег по октябристской фракции А. И. Гучкова и М. В. Родзянко.

Полиция вскоре заполучила подлинники писем, так как, по словам В. Н. Коковцова, «человек (знакомая Илиодора, г-жа Карбович. – А. К., Д. К.), в руках которых они находились, оказался вполне порядочным и после первых же слов согласился отдать их, понимая всю опасность хранения их»119. Утверждение А. Н. Боханова о том, что письма – «ловко состряпанная фальшивка», выглядит совершенно неубедительным, так как в доказательство приводится лишь априорное заявление о том, что все видевшие эти письма ошибаются и что Илиодор – «психически неуравновешенный человек»120.

Печать захлебывалась от пикантно-оппозиционного возбуждения. Все попытки правительства уговорить редакторов газет не публиковать материалы о Распутине встречали неизменный ответ: «Удалите этого человека в Тюмень, и мы перестанем писать о нем»121.

На фоне грандиозного скандала, связанного с именами Гермогена и Илиодора, а также обнародованием писем царицы и царевен, приват-доцент Московской духовной академии М. А. Новоселов выпустил в свет брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство». В ней прозрачно намекалось на причастность царя и царицы к хлыстовству. Формально, впрочем, указаний на высочайшие особы в книге не содержалось, и поэтому изъятие тиража из продажи и его конфискация вызвали шумные возмущения в связи с удушением свободы печати.

А. И. Гучков, ставший признанным вождем «партии разоблачителей», напечатал в октябристском официозе «Голос Москвы» (издаваемом братьями Гучковыми) открытое письмо М. А. Новоселова под названием «Голос православного мирянина». «Доколе, – риторически возмущался автор, – Святейший Синод, перед лицом которого уже несколько лет разыгрывается этим проходимцем преступная комедия, будет безмолвствовать и бездействовать?»122

Газеты, опубликовавшие письмо М. А. Новоселова, были также конфискованы распоряжением Главного управления по делам печати, а их редакторы привлечены к судебной ответственности. «Выяснилось, – вспоминал о событиях тех лет В. В. Шульгин, – что предварительно редакторам этих газет, а равно и других газет в Петербурге и Москве были предъявлены высшей администрацией требования ничего не печатать о Григории Распутине»123.

Общественность была убеждена в том, что власти сознательно пресекают ей доступ к правдивой информации о Распутине, дабы скрыть «грязную истину» о находящемся рядом с троном «хлысте».

На следующий день после публикации письма М. А. Новоселова, 25 января 1912 года, его текст был во всеуслышание зачитан с думской трибуны товарищем секретаря Думы М. А. Искрицким. Дума почти единогласно приняла запрос о незаконной конфискации газет, обращенный к министру внутренних дел А. А. Макарову.

Задыхающийся от отчаяния Николай в очередной раз потребовал у А. А. Макарова принятия «решительных мер по обузданию печати»124 и запрещению печатать что-либо о Распутине. 29 января 1912 года состоялся повторный разговор, причем император продолжал недоумевать: «Я просто не понимаю, неужели нет никакой возможности исполнить мою волю?»125 Однако А. А. Макаров переломить ситуацию был не в силах. Все его попытки надавить на прессу лишь подливали масла в огонь.

Помимо всего прочего, нарастала вполне реальная угроза физической расправы со «старцем». 23 января 1912 года А. А. Макаров отдал распоряжение Департаменту полиции о возобновлении наружного наблюдения за Распутиным.

Все шло к тому, что Распутина придется в конце концов все же удалить из столицы. А. А. Макаров и В. Н. Коковцов несколько раз пытались заговорить с царем на эту тему, но всякий раз получали ответ о том, что «нужно хорошенько обдумать эту отвратительную сплетню», «нужно действительно пресечь эту гадость в корне», но «мы поговорим подробно при вашем следующем докладе», «я приму к этому решительные меры», «я Вам скажу об этом впоследствии, а пока – не будем больше об этом говорить. Мне все это до крайности неприятно», «но я все-таки не понимаю, каким образом нет возможности положить конец всей этой грязи»126.

Со своей стороны, чувствуя, что Николай близок к психологическому срыву и что ситуация становится все более накаленной и непредсказуемой, Распутин попытался разрядить атмосферу ненависти, сгустившуюся вокруг него.

В разгар скандала, связанного с публикацией и зачтением с думской трибуны письма М. А. Новоселова, 13 февраля 1912 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов получил неожиданную телеграмму: «Собираюсь уехать совсем, хотел бы повидаться, чтобы обменяться мыслями». Встреча состоялась 15 февраля. «Что ж, уезжать мне, что ли? – пробормотал обиженно Распутин. – Житья мне больше нет, и чего плетут на меня!» Получив утвердительный ответ, он еще больше обиделся и закричал тонким голосом: «Кому я что рассказываю, все врут на меня, все выдумывают, нешто я лезу во дворец, зачем меня туда зовут!.. Ладно, я уеду, – заключил он мрачно, – только уж пущай меня не зовут обратно, если я такой худой, что царю от меня худо…»127