Чтение онлайн

Запись в Дневнике императора от 4 августа свидетельствует о том, что духовная идиллия в отношениях императора со «старцем» вроде бы восстановилась: «Вечером приехал Григорий, побеседовал с нами и благословил меня иконой»215 (скорее всего, по случаю грядущего вступления Николая в должность главнокомандующего).

Возможно, именно в эти дни (Матрена Распутина пишет о «второй половине 1915 года», когда вести с фронтов «становились все хуже), Григорий, дабы окончательно стереть осадок о московской истории, впервые за весь период войны выступил с «милитаристской» инициативой, направленной на поддержку боевого духа православного воинства. «Душевно переживая от невозможности как-то помочь несчастным на фронте, отец… послал великому князю Николаю Николаевичу записку, в которой просил разрешения приехать в передовые части, чтобы помолиться вместе с солдатами»216. Ответ гласил: «Приезжай. С радостью тебя повешу»217. Впрочем, учитывая, что реакцию великого князя было несложно предугадать, это, быть может, была еще и «хитрая провокация», призванная укрепить Николая в намерении снять Николая Николаевича с должности главнокомандующего.

Однако противники Распутина не сразу почувствовали изменение конъюнктуры и продолжили борьбу за его удаление из столицы. Стремясь ковать железо, пока горячо, министр внутренних дел Н. Б. Щербатов попытался добиться скорейшего отъезда Григория из Петрограда. Ни глава МВД, ни другие влиятельные лица не хотели и не могли понять главного: в сложившихся условиях Николай с Распутиным все равно не расстанется.

«Сам император, – полагает С. Л. Фирсов, – искренне считал себя религиозно ответственным только перед Богом. Признать же Гр. Распутина еретиком или просто пойти навстречу общественному мнению, требовавшему удалить „старца“, значило по большому счету признаться в отсутствии религиозной интуиции и, следовательно, усомниться в собственных религиозных правах (как Помазанника Божия и Верховного Ктитора главенствующей конфессии). Для искренно верующего человека, каким был император Николай II, подобное признание было невозможно»218.

Такое объяснение представляется идеологически усложненным. В действительности дело заключалось в том, что, начиная с весны 1915 года, Николай и Александра вновь, как и в предвоенный период, остались перед лицом разбушевавшейся оппозиционной стихии, психологически оградить от которой их мог только один человек – Григорий Распутин. И чем непроходимее оказывалась пропасть недоверия между царями и их подданными, тем влиятельнее и политически масштабней становилась фигура «старца».

Когда Николая упрекали в том, что его дружба с Распутиным гибельна для династии, царь неизменно возражал: «Как раз наоборот… Вот посмотрите: когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…»219

В этих условиях любые направленные против «старца» инсинуации приобретали в глазах царя и особенно царицы обратный смысл: «…сказала Мама: „Чем боле тебя ругают, тем ты мне дороже…“ – „А почему такое?“ – спрашиваю у Ей… „А потому, – говорит, – што я понимаю, што все худое ты оставляешь там, штобы ко мне притти очищенным… И я тебя жалею за те муки, што ты от людей принимаешь для меня… и еще ты мне оттого дороже!..“»220

И все же на следующий день после благословения царя иконой, 5 августа, Григорий Распутин вынужденно отбыл в Покровское. Э. С. Радзинский объясняет это решение тем, что Николай и Александра якобы стремились таким образом не допустить того, чтобы в общественном сознании имя Распутина соединилось с грядущими заведомо непопулярными кадровыми решениями – отставкой главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и назначением на его место самого императора.

Думается, что, помимо этого, решение императора свидетельствовало еще и о том, что история с «Яром», хотя и была официально «похоронена», все же оставила в душе Николая тяжелый осадок, в итоге чего царь так легко удалил Нашего Друга на сравнительно долгое время221.

Почувствовав, что размолвка с государем полностью не преодолена и будучи фактически спешно вытуренным из Петербурга, оскорбленный Распутин впал в состояние психологической декомпенсации.

На пароходе «Товар-Пар», везшем его в Тобольск, пьяный Григорий стал нарочито куражиться: собрал вокруг себя солдат, призывал их петь хором, обозвал официанта «жуликом», заявив, что тот украл у него три тысячи рублей, наконец, «позволил себе неуважительно отозваться об императрице и ее августейших дочерях»222, а в заключение, будучи совершенно пьяным, уснул в своей каюте и обмочился.

На Распутина было заведено сразу два дела: «бытовое» (об оскорблении официанта) и «политическое» (об оскорблении царственных особ). Однако непродолжительное время, когда Николай II готов был начать верить полицейским донесениям, компрометирующим «старца», прошло. 15 августа генерал Джунковский неожиданно для себя получил отставку. А история с хулиганскими выходками «старца» на пароходе «Товар-Пар» вскоре канула в Лету. Как пишет С. П. Белецкий, «факт происшествия этого не был в достаточной степени дознанием установлен, так как многие из пассажиров не были опрошены за нерозыском и неуказанием их заявительницею»223.

Тем временем общественность, ободренная стремительным отъездом Распутина из Петрограда224, продолжала развивать натиск на самодержца. В оппозицию, по сути, перешла даже часть императорского правительства.

21 августа подавляющее большинство членов Совета министров подписало коллективный протест против своего председателя – И. Л. Горемыкина, а также против планируемой отставки Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего.

22 августа в Думе окончательно сложился оппозиционный по отношению к И. Л. Горемыкину Прогрессивный блок, в который вошло большинство думских фракций, включая умеренно-монархические.

Но буря и натиск фронды разбились о новую (а точнее, все ту же старую, лишь на миг поколебленную было) стену самодержавного упрямства.

23-го числа Николай подписал указ о своем назначении Верховным главнокомандующим и вскоре отбыл в Ставку.

Известие о смещении Николая Николаевича с поста главнокомандующего вызвало общий шок. Мало кто верил в военную звезду невезучего императора. Кроме того, отъезд Николая II из столицы в Ставку означал еще большее усиление влияния на внутренние дела в государстве со стороны «темных сил» – Григория Распутина и тех, кого считали его покровителями и приспешниками.

По словам тогдашнего руководителя МИД С. Д. Сазонова, «центр правительственной власти, за продолжительным отсутствием Государя, перешел в руки несведущих и недостойных людей, сгруппировавшихся вокруг Императрицы и ее вдохновителей, во главе которых находился приобретший позорную известность Распутин»225. Определяющим, как отмечает историк А. Я. Аврех, при назначении на все ответственные посты отныне стало отношение того или иного сановника к Нашему Другу и равным образом отношение Нашего Друга к предполагаемой кандидатуре.

Конечно, не стоит думать, что Распутин «заменил царя» или что он хотя бы полностью контролировал политическую волю Александры Федоровны. Именно в это время Григорий жаловался П. Г. Курлову: «Иногда целый год приходится упрашивать Государя и Императрицу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства»226. Тем не менее было ясно, что атака антираспутинских сил отбита и что сложности, возникшие летом 1915 года в отношениях между царем и «старцем», остались позади.

3 сентября царским указом был приостановлен созыв Государственной думы, которая готовила антираспутинский запрос правительству. Спустя два дня Николай II дал отставку начальнику своей походной военной канцелярии – антираспутинцу князю Владимиру Орлову (через него проходили письма царствующих особ), с которым решил расстаться, несмотря на двадцатилетнюю дружбу. После этого в отставку постепенно стали отправляться один за другим члены правительства, выступавшие против Распутина и Горемыкина.

Со своей стороны, Анна Вырубова, обеспокоенная дальнейшей судьбой «отца Григория», поручила князю М. М. Андронникову подыскать подходящую кандидатуру на пост директора Департамента полиции. Андронников предложил С. П. Белецкого, уволенного в свое время В. Ф. Джунковским и готового на все ради возвращения в должность. После этого Вырубова решила, что министром внутренних дел легче всего назначить А. Н. Хвостова, нижегородского экс-губернатора и лидера крайне правой фракции Государственной думы. Сметливая, но не слишком хорошо разбирающаяся в политических нюансах фрейлина, вероятно, полагала, что таким образом и думцев удастся успокоить, и «интерес соблюсти». Кроме того, она, вероятно, помнила, что кандидатура Хвостова обсуждалась еще в 1911 году и что тогда Распутин дал понять, что этот кандидат в целом хорош и, хотя еще слишком «молод и горяч», может пригодиться в будущем.