Распутин. Жизнь. Смерть. Тайна
Шрифт:
На первый взгляд история пациента, возненавидевшего своего целителя и решившего поднять на него руку, кажется не вполне правдоподобной. В действительности, однако, из практики медицины известно, что продолжительная – а лучше сказать, вечная – зависимость от врача в конечном счете может вызвать у больного примерно такие же негативные переживания, что и любая зависимость, носящая личный характер.
Что касается Феликса Юсупова, то ему тем проще было ненавидеть «старца», что к этому подталкивал целый ряд дополнительных факторов, помимо уже упомянутой выше регулярной антираспутинской обработки, которой Феликс подвергался в семье.
Из юсуповских мемуаров видно, что Феликс испытывал по отношению к «старцу» жгучее физиологическое отвращение.
Распутин «приблизился ко мне и со словами „Здравствуй, милый“ хотел меня обнять и поцеловать; я невольно отстранился от него».
«Его внешность мне не понравилась с первого взгляда: в ней было что-то отталкивающее».
«Меня все больше и больше поражали его глаза, и поражающее в них было отвратительным. Не только никакого признака высокой одухотворенности не было в физиономии Распутина, но она скорее напоминала лицо сатира, лукавое и похотливое… Кроме ужасного взгляда, поражала еще его улыбка, слащавая и вместе с тем злая и плотоядная; да и во всем его существе было что-то невыразимо гадкое, скрытое под маской лицемерия и фальшивой святости».
«Увидав меня, он прищурился и сладко улыбнулся, потом быстро подошел ко мне, обнял и поцеловал. Прикосновение Распутина вызвало во мне труднопреодолимое чувство гадливости, однако я пересилил себя и сделал вид, что очень рад встрече с ним».
«Всякий раз, приходя к Распутину, я бывал сам себе отвратителен. Шел как на казнь, так что ходить стал реже»299.
Эмоции, которые князь обречен был испытывать в ходе общения со «старцем», станут еще более понятны, если вспомнить, каким именно образом Григорий имел обыкновение «снимать блудные страсти» со своих пациентов.
Запись в дневнике Николая Михайловича, в слегка завуалированной форме явно воспроизводящая рассказ самого Феликса, сомнений на этот счет не оставляет: «Неужели во время нескончаемых бесед между собою они только пили, ели и болтали? Убежден, что были какие-то физические излияния дружбы в форме поцелуев, взаимного ощупывания и возможно… чего-либо еще более циничного. Садизм Распутина не подлежит сомнению, но насколько велико было плотское извращение у Феликса, мне еще малопонятно… хотя слухи о его похотях были еще распространены до его женитьбы»300.
Помимо психофизиологической неприязни, захлебываться ненавистью к Распутину Юсупова понуждал его сословный снобизм, его спесивая барская ненависть к «грязному мужику», сумевшему возвыситься над аристократами, разлитая, подобно желчи, по всему тексту воспоминаний.
«Он прежде всего темный, необразованный мужик, едва грамотный. Что же он может сам смыслить в сложных вопросах войны, политики, внутреннего управления?»
«Вероятно, обстановка, в которой теперь вращался и жил этот мужик, оторванный от свойственной ему здоровой физической работы, потонувший в полной праздности, проводящий свои ночи в кутежах, наложила на него свой неизбежный отпечаток. Его лицо стало одутловатым, и он как-то весь обрюзг и опустился…»
«Полуграмотный мужик, разваливающийся на мягких креслах, говорящий с апломбом первые попавшиеся слова… этот мужик тешится не только над женской экзальтированностью: он тешится над целой страной, он играет участью великого многомиллионного народа…»
«Вся обстановка распутинской квартиры, начиная с объемистого буфета и кончая нагруженной обильными запасами кухни, носила отпечаток чисто мещанского довольства и благополучия. Литографии и плохо намалеванные картины на стенах вполне соответствовали вкусам хозяина…»
«Я негодовал, слушая, с каким снисходительным пренебрежением этот зазнавшийся мужик-конокрад говорит о русском императоре».
«Темный, еле грамотный мужик, он не мог, конечно, во многом разбираться, многое не понимал. Беспринципный, циничный, жадный до денег, достигнув неожиданно для себя головокружительного успеха, он стал еще беспринципнее, циничнее и жаднее»301.
Только приняв во внимание агрессивно-яркую, поистине экспрессионистскую палитру переживаний, которые рождал в юсуповском сердце образ «старца Григория», можно понять истоки той отвратительной коды, которой граф-князь завершил сведение счетов со своим душевно-телесным целителем.
«Голова моя разрывалась на части, мысли путались; злоба и ярость душили меня.
Какое-то необъяснимое состояние овладело мною.
Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой… В бешенстве и остервенении я бил куда попало…
Все Божеские и человеческие законы в эту минуту были попраны…
Тщетно пытались остановить меня. Когда это наконец удалось, я потерял сознание».
«Эта сцена убийства, – не преминул в очередной раз облечься в тогу беспристрастного моралиста Николай Михайлович, – где один хладнокровно отравлял другого и только удивлялся, что яд не действует, и продолжал с ним пить. Далее – вся последняя борьба. Пробуждение убитого, выражение его глаз, полных злобы и кровожадности, конечно понятной, ярости нагло обманутого мерзавца при виде ошеломленного юноши-убийцы, это рычание насмерть раненного зверя – все это отвратительно по своему реализму, но если не было плотской страсти, разве все это было возможно? Наконец исступление самого Юсупова перед трупом убитого и добивание жгутом из каучука своей уже беспомощной жертвы. Отчего такая злоба, отчего такой цинизм, такое извращение чувств – все же страдающей, умирающей жертвы… Что же касается Феликса, то он многого, конечно, недоговаривает из чувства стыдливости, особенно перед дядей его жены (Николаем II. – А. К., Д. К.). Мне кажется, что он кандидат на сумасшествие в будущем… Если Распутин был зверь, то что сказать о молодом Юсупове?..»
«Феликс! Феликс! Феликс!..»
Итак, из всего того, что на сегодня представляется более или менее достоверным, можно сделать вывод о том, что антираспутинский заговор – в отличие от всех прочих, планировавшихся накануне Февраля 1917 года, – сумел увенчаться успехом не в последнюю очередь благодаря своей двойной – общественно-политической, а также индивидуально-психологической – мотивационной основе.
Конкретно-событийная сторона дела представляется следующей.
Непосредственными участниками покушения, помимо Ф. Ф. Юсупова, Дмитрия Павловича и В. М. Пуришкевича, явились любовник Феликса – офицер Преображенского полка С. М. Сухотин («такой же порочный, – по замечанию Матрены Распутиной, – как Дмитрий и Феликс»302), а также сотрудник Пуришкевича по санитарному поезду военный врач С. С. Лазоверт (Лазаверт). Британский специалист по теме убийства Распутина Ричард Келлен, убежденный, что участником покушения был также офицер британской разведки и давний друг Феликса капитан Освальд Рейнер (об этом см. подробнее ниже), заносит последнего также в «гомосексуальную графу»303.
Как нетрудно заметить, процент лиц с нетрадиционной половой ориентацией среди заговорщиков явно превышал среднесоциальную норму, особенно если вспомнить еще и о Николае Михайловиче. Это не свидетельствует, однако, о том, что данное преступление следует отнести к категории совершенных на сексуальной почве.
Все дело в том, что представителям сексуального меньшинства, привыкшим к жизни в условиях двойной морали, навязанной гомофобным обществом, оказалось легче договориться между собой о совместных конспиративных действиях, совершение которых требовало крепкой психологической спайки между заговорщиками и повышенного уровня доверия друг к другу…
Как можно предположить, план уничтожения Григория Распутина был выработан под руководством великого князя Николая Михайловича на протяжении первой половины ноября 1916 года.
17 ноября 1916 года произошла первая после почти двухлетнего перерыва встреча Григория и Феликса на квартире Марии Головиной. Роковое «лечение» началось…
«Для удобства их свиданий, – сообщает великий князь Николай Михайлович явно со слов самого Феликса, – Юсупов наметил особняк отца, где они могли [бы] свободно встречаться и никто не мог там им помешать». Однако, покуда в особняке шел ремонт, Юсупов продолжал посещать Распутина в его квартире на Гороховой, 64. «Они виделись чуть ли не ежедневно».