Чтение онлайн

Позднее, при личной встрече с Феликсом, Елизавета Федоровна высказалась более развернуто, подыскав совершенному Юсуповым преступлению православно-каноническое оправдание: «Иначе ты и не мог поступить… Твой поступок – последняя попытка спасения родины и династии. И не твоя вина, что ожиданьям твоим не ответили. Вина – тех, кто свой собственный долг не понял. Убийство Распутина – не преступление. Ты убил дьявола. Но это и заслуга твоя: на твоем месте так должен был поступить всякий»369.

Последней, уже совсем призрачной надеждой заговорщиков оставался председатель Совета министров А. Ф. Трепов, которого общественное мнение выводило за пределы распутинского лагеря. Однако и здесь Юсупову пришлось убедиться в наивности своих расчетов.

«Спустя несколько дней меня вызвал председатель Совета министров Трепов. Встречи я ждал с нетерпеньем, но и тут был разочарован…

– Полагаю, – сказал я, – вы вызвали меня по приказу императора?

– Именно так.

– Стало быть, все слова мои будут переданы Его Величеству?

– Разумеется. Я ничто не скрою от своего государя.

– Тогда неужели я доверюсь вам? Даже если и убил я Распутина? Неужели назову имена товарищей? Соблаговолите передать его величеству, что убийцы Распутина преследовали одну цель: спасти царя и Россию. А теперь, ваше превосходительство, – продолжал я, – позвольте задать вопрос вам лично: так ли необходимо теперь терять драгоценное время на розыски убийц, когда каждая минута дорога и надо Россию спасать, Россию! Посмотрите, как ликует народ, узнав о смерти Распутина, и как беснуются распутинцы. А что до государя, он, я уверен, втайне тоже рад и надеется теперь на вашу общую помощь, чтобы выйти из тупика. Так объединитесь и помогите, пока не поздно. Неужели никто не понимает, что мы накануне страшных потрясений и только коренные перемены во всем решительно, во внутренней политике, в монархии, и в самом монархе и семье его смогли бы спасти нас от чудовищной революционной волны, которая вот-вот на Россию нахлынет?

Трепов слушал внимательно и удивленно.

– Князь, – сказал он, – откуда в вас подобные идеи и силы?

Я ничего не ответил, на том и кончилось.

Беседа с Треповым была последним нашим призывом к властям»370.

«Внутренний распад власти вскрылся с полной очевидностью и идет быстрыми шагами вперед, принимая все более яркие и поражающие общественное воображение формы, – пророчествовала в эти дни оппозиционная пресса. – Осужденная на гибель и губящая Россию система на глазах у всех разрушает сама себя»371.

В тени развесистой клюквы воспоминаний Пуришкевича и Юсупова, как и следовало ожидать, со временем бурно разрослись мхи и лишайники самых экзотических авторских версий того, что же все-таки случилось в ночь с 16 на 17 декабря в доме на Мойке, 94.

Самые завораживающие – вроде той, что убийство «старца» было изначально спланировано как сатанинский ритуал и, помимо группового изнасилования, сопровождалось сакральной ампутацией полового члена «святого черта», или что Распутина убили «случайно» во время неких «тайных переговоров с оппозицией», – мы рассматривать не будем.

Коснемся лишь тех гипотез, авторы которых апеллируют не только к своей буйной криминальной либо эротической фантазии, но также к источникам.

Условно все они делятся на пять групп, каждая из которых пытается обнаружить некий неизвестный след: соответственно женский, гомосексуальный, немецкий, английский и масонский. Разумеется, в некоторых случаях эти следы переплетаются и осложняются дополнительными персонажами-призраками.

Одну из самых фантастических версий первого типа предлагает – что, впрочем, неудивительно – самый завиральный из всех распутинских мемуаристов – секретарь «старца» Арон Симанович. В качестве участников заговора он называет братьев Ирины Юсуповой, а также артистку балетной труппы Московских императорских театров танцовщицу Веру Алексеевну Коралли (хотя в донесении директору Департамента полиции от ротмистра Дубровина указывается, что «за все время проживания в столице Коралли ночевала все ночи дома, точно так же не было замечено ее отсутствия в ночь с 16-го на 17-е декабря сего года»372). При этом, по версии Симановича, отец Юсупова – Ф. Ф. Сумароков-Эльстон и бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов ожидали исхода дела в другой части дворца. Один из братьев Ирины Юсуповой якобы спрятался за портьеру и при входе Распутина во дворец выстрелил в него, попав в глаз. После этого в упавшего Григория стреляли уже все, сделав всего одиннадцать выстрелов. Лишь Вера Коралли отказалась это делать и кричала: «Я не хочу стрелять!» После этого еще живого Распутина завернули в дорожный плед и спрятали в подвал дома, чтобы дождаться глубокой ночи. Однако Григорий пришел в себя, выбрался из подвала и попытался перелезть через ограду. Собаки подняли лай, и Дмитрий Павлович, возглавивший ловлю «старца», поймал его. Потерявшего сознание Распутина связали по рукам и ногам веревками, погрузили в автомобиль и выбросили в Неву373.

В мемуарах французского посла Палеолога фигурируют некие княгиня Р. и княгиня Н., однако присутствие этих загадочных особ, как отмечает современный исследователь О. А. Шишкин, не получило своего подтверждения в других источниках374.

О присутствии женщин во дворце Юсуповых в момент убийства упоминал и Роберт Уилсон, корреспондент газеты «Таймс» в Петрограде. Правда, у него речь шла о неких дамах полусвета. По версии Уилсона, которая по своей драматургической насыщенности вполне может встать в один ряд с рассказом Симановича, среди заговорщиков, помимо Юсупова, Пуришкевича, Дмитрия Павловича и «дам полусвета», находились также сыновья великого князя Константина Константиновича. Во время пирушки у Распутина якобы развязался язык, и «старец» стал разглашать государственные тайны. «Он говорил об отставке Сазонова и назначении Штюрмера, а также о неоднократных неудачных попытках создать стабильный кабинет министров и начать внутренние реформы». Около половины третьего ночи Распутину сказали, что он должен умереть. «Ему в руки вложили револьвер, – писал Уилсон, – но он наотрез отказался покончить с собой и, по словам очевидцев, разрядил обойму в великого князя Дмитрия. Пуля разбила стекло, что привлекло внимание полицейских»375.

Э. С. Радзинский предлагает ненамного менее театральную, чем у Симановича, историю. Он говорит об участии в убийстве Марианны Эриковны Дерфельден (урожденной Пистолькорс), дочери княгини Палей, морганатической супруги отца Дмитрия Павловича, великого князя Павла Александровича: «Она ненавидела мужика за то, что безвольный Александр (брат Марианны. – А. К., Д. К.) был ему рабски предан; за позор его жены (сестры А. Вырубовой), о связи которой с Распутиным в обществе ходили самые стыдные слухи…»376 Подозрение об участии М. Дерфельден, однако, не подтвердилось еще тогда, в ходе расследования, несмотря на сделанный обыск377. Однако Радзинский данный факт почему-то предпочитает игнорировать. «Итак, – заключает он, – женщины в Юсуповском дворце были. Но, спасая их честь и, возможно, свободу, мужчины не выдавали их полиции»378.

Упомянутый выше О. А. Шишкин также не чужд версии о «женском следе». Ссылаясь на позднейшие показания крестьянина Орловской губернии, 56-летнего официанта 99-1 лавки «Ленсельспрома» Федора Семеновича Житкова, который якобы прислуживал в ту роковую ночь в особняке Юсупова, Шишкин делает вывод о том, что Ирина не только была в этот момент в доме, но и до этого уже была знакома с Распутиным379. Правда, рассказал об этом Федор Житков следователям ОГПУ лишь 6 марта 1931 года, когда проходил свидетелем по делу, связанному с арестом группы бывших офицеров царской армии, проходивших по печально знаменитой статье 58 УК РСФСР380. В этих показаниях есть свидетельство того, что Пуришкевич, «вырвав револьвер у Юсупова, побежал на лестницу, после чего я слышал выстрелы, а потом зов князя Дмитрия Павловича меня, чтобы помочь, на что я сразу же побежал и увидел Распутина, лежащего на площадке лестницы, а под аркой двора стояла машина». Как нетрудно понять, достоверность такого рода показания, как и любого другого, полученного в чекистских застенках, мягко говоря, не выглядит стопроцентной.

Радзинский – пытающийся построить всю драматургию убийства «старца» на роковых страстях, помимо истории с антично суровой дамской местью за поруганную честь семьи, – предлагает также маньеристски изломанную гомоэротическую линию сюжета. Прежде всего Радзинский обращает внимание на тот факт, что Распутин никогда не употреблял сладкое, в силу чего «не мог есть сладких пирожных – это очередная выдумка»: «Он только выпил раствор яда в вине, который оказался слишком слабым. Историю про пирожные Феликс придумал потом, составляя версию о дьяволе, которого героически уничтожали обычные люди… Но что же тогда происходило в комнате, где Распутин провел „больше двух часов“, как пишет Юсупов, или даже „около 3 часов“, как запишет в дневнике дотошный историк – великий князь Николай Михайлович? И почему он забыл о цели своего приезда? Не лучше ли сказать – забылся? <…> Вряд ли только пением романсов Феликс мог заставить Распутина забыть о вожделенной цели и главное – совершенно усыпить звериную интуицию этого человека… А может быть… в подвале продолжалось то, что могло быть между ними прежде (и что так тревожило воображение великого князя Николая Михайловича)? <…> И Распутин, после всего, что между ними было, не замечает револьвера, зажатого в руке Феликса…»381

Матрена Распутина рассказывает еще более жуткую садомазохистскую гомострашилку.

Согласно ей, Феликс Юсупов, неоднократно пытавшийся до того сблизиться с Распутиным, использовал момент покушения (когда на жертву уже начал действовать яд) для того, чтобы изнасиловать «старца». Затем, «словно в помешательстве, заговорщики накинулись на отца. Били, пинали и топтали неподвижное тело. Кто-то выхватил кинжал. Отца оскопили. Возможно, это и не было помешательством. Ведь все заговорщики, кроме В. М. Пуришкевича, – гомосексуалисты. Они думали, что не просто убивают Распутина. Они думали, что лишают его главной силы». После этого все заговорщики поднялись в кабинет Юсупова. «Оживший» оскопленный Распутин выбежал во двор. «Пуришкевич выскочил во двор с пистолетом в руке и два раза выстрелил, потом еще два»382.