Распутница
Шрифт:
О да, она сумела стать существом, которое молило и ластилось к нему даже после того, как Фернандо побил Тристу как суку, в которую ее превратил. Время повернулось вспять, но ненадолго – совсем ненадолго.
Вероятно, только тщеславие и самоуверенность Фернандо привели к тому, что он «позволил» Тристе (в ее же собственном доме!) провести несколько минут наедине с Блейзом, чтобы она попробовала его убедить. Фернандо, конечно, знал, что она не посмеет прикоснуться к Блейзу из-за опасения причинить ему еще большие страдания. Сквозь кожу на его спине были продеты крючки, как у воинов сиу во время ритуала «солнечного танца», руки связаны за спиной, ступни ног волочились по земле.
Глаза Блейза были закрыты, но он все же поднял голову, услышав, как Триста невольно ахнула. Затем он открыл глаза, свои золотисто-зеленые глаза, блестевшие лихорадочным блеском, и прошептал слова, которые разрывали ее сердце:
– Понимаешь, все это не важно! Я… все равно должен был найти тебя. Серебристую Луну, которая отражается в серебряных водах… Спасайся сама, слышишь? Не имеет значения… Нет, пожалуйста, любовь моя… не прикасайся ко мне… Я не хочу…
И Триста с болью и ненавистью смотрела, как они били его плетьми. Все его тело представляло собой сплошную рану. Если бы не Блейз, Триста сейчас принялась бы плакать и причитать. Если бы не Блейз и еще кое-что. Оно, это кое-что, поднялось и развернулось в ней, как змея, заставив Тристу почти спокойно сказать, не отрывая взгляда от глаз Блейза:
– Мне ведь не нужно прикасаться к тебе, понимаешь? И тебе ко мне тоже… Мы и так все знаем.
– О Боже! Моя Серебристая Луна, моя Серебряная Ведьма… Ты это знаешь… И знала, всегда знала! Теперь, пожалуйста, иди… Сейчас они начнут… Ради Бога, иди… любовь моя.
«Любовь моя»… Она видела это в его глазах, и он видел это в ее глазах, и наконец…
– Мадам! Вот черный саквояж, мадам. Вы должны приготовить, как мне сказали, лекарство против ужасной лихорадки байю – желтой лихорадки…
– Это одна из твоих экономок, она говорит, что была здесь и раньше! – глядя бешеными глазами, крикнул с порога Фернандо. – Если ты можешь перестать трястись хоть на минуту, черт тебя возьми, то прими сама дозу, а потом дай ей для всех остальных, слышишь? Давай!
Хлопнула дверь.
– Тетушка Нинетт? – все еще дрожащим голосом спросила Триста. – А я думала…
– Тьфу на то, что ты думала! Каждый думает об одном и том же! Бедная тетушка Нинетт! Она, должно быть, уже умерла. Бедная старушка… Ха! У меня десять сыновей и две дочери, а у моей несчастной сестры только одна! Так что – ты ведь должна спешить, да? Ну давай делай побыстрее то, что должна сделать, мадам докторша!
Старая Нинетт нетерпеливо смотрела на Тристу и даже притопывала ногой, напоминая Тристе о временах ее детства.
– Скорее, скорее! Ты хочешь, чтобы твой мужик умер? Сегодня ни еды, ни воды, но я – я дала ему немного. Быстрее! Я ведь взяла ключи!
Да, быстрее! Так, подбавим морфия в горький на вкус эликсир. Он не только снимет всю боль, но в смеси с опиумом погрузит любого, кто это выпьет, в глубокий, почти коматозный сон.
– Потребуется время…
– Да, знаю. Я могу подождать. И ты должна ждать! А до того как этот, плохой, придет, ты должна смешать что-нибудь горькое для себя и дать мне что-нибудь от боли для своего мужика.
Триста не рискнула спрашивать, что еще Нинетт знает и откуда. Это она выяснит позже, когда будет достаточно времени. А также выведает, почему тетушка Нинетт вдруг появилась здесь со всем своим кланом… Ну, это, конечно, дело рук Старухи. Неужели она все еще существует? Неужели она вообще когда-либо существовала реально, а не только в детском воображении? Впрочем, какая разница? Прошлое – это одно, а то, что происходит сейчас, – это другое. К тому же нужно спешить.
Триста нервно мерила шагами крошечную комнату, в которой была заперта. Это помещение слишком напоминало ей «тюремную камеру», в которой она содержалась раньше, подвергаясь пыткам и избиениям. А еще ее насиловали. Тогда казалось, что этому не будет конца. Наверное, так сейчас кажется Блейзу. Фернандо любит мучить людей, он любит мучить даже беспомощных животных. Нет, надо отключиться от мрачных мыслей и думать только о светлом, лучезарном будущем, в котором Фернандо не сможет их достать и не сможет им навредить.
Фернандо! Когда-то в детстве он представлялся Тристе рыцарем в сверкающих доспехах – ее сэром Ланселотом. Но потом она выбрала свою судьбу, выбрала Блейза. Блейз… Да, иногда между ними шли сражения, но каждый раз они заканчивались или приятным перемирием, или победой обоих!
«Я больше не могу ждать!» – отчаянно кричало ее сознание. Открыв дверь, Триста бросилась бежать, желая только одного – быть рядом с ним. Пусть даже в последний раз – но вместе!
«Вот что такое любовь! Вот что такое любовь! – стучало сердце Тристы. – Если я потеряю его сейчас… если я потеряю его снова – я не захочу больше жить, не захочу…»
И тут она наткнулась прямо на Блейза и вцепилась в него обеими руками. Триста обнимала мужа до тех пор, пока его неровное дыхание не подсказало ей, что Блейзу больно, и тогда Триста неохотно отстранилась. Соленая влага ее слез нестерпимо жгла его раны, хотя Блейз ни за что на свете не сознался бы в этом. Особенно сейчас, когда он смотрел в эти серебристые глаза и видел в них страдание.
– Я думаю, мы должны сейчас же ехать! Привет – я твой двоюродный брат Антуан. У меня есть пирога, но они скоро проснутся. Тута я одного плохого парня хлопнул по шее, чтобы он заснул.
После пребывания в «горячей шкатулке» Блейз едва волочил ноги. В норе, покрытой сверху куском ржавого железа, днем было невыносимо жарко, а ночью нестерпимо холодно. В жару он думал о прохладе ее серебристых глаз, а когда замерзал – о тепле ее податливого тела. Триста. Однажды он назвал ее Серебристой Луной. Блейз не знал, когда ему пришло в голову это имя. Может быть, во сне, когда он был немного не в себе?
Сейчас он тоже был немного не в себе, когда держал Тристу за руку и даже вел за собой, потому что из-за слез она ничего не видела.
Черт побери, он ведь весь изранен, но все еще может ходить! Даже бегать, поскольку его исстрадавшиеся мышцы требуют движения. А на поясе у Блейза торчит длинный охотничий нож, который леди, называющая себя тетушкой Нинетт – матерью Антуана, передала ему вскоре после того, как избавила от мучений, казавшихся уже бесконечными.
Но Блейз, который не то хромал, не то бежал, как лань, к ожидавшей их пироге, знал (не понимая, откуда ему это известно), что Фернандо последует за ними куда угодно и как угодно далеко. Он, правда, думал, что Антуан, возможно, знает об этом тоже, судя по тому, что тот то и дело оборачивался, бесшумными гребками посылая лодку вперед по обманчиво спокойной водной глади.
Байю впереди извивался как змея. С Фернандо еще придется встретиться. Не из-за того, что уже произошло на этой проклятой войне, и даже не из-за того, что Фернандо сделал с ним. Из-за Тристы. Его Серебристой Луны, которая светила ему, и только ему.
– Откуда он появится? – коротко спросил Блейз, скрежеща зубами от накатившей волны боли, которой он не мог и не должен был уступить.
– Сзади. Он идет за нами. Идет один, чтобы убить. Из-за женщины, да? Весь кипит от ненависти. Это видит та, чье имя нельзя произносить.