Чтение онлайн

– Посторонитесь! Кто говорил? Что показывал? Кандалы? Какие кандалы? Что за чертовщина! Какого Аниканова?

Токарь вырвал из рук Матвея кандалы и передал их соседу:

– Дальше, своим.

Кандалы юркнули из рук в руки и, позвенев в глубине толпы, скользнули под синюю косоворотку, к горячему молодому телу и смолкли.

– Кто Аниканов? Ты? Ты что тут показывал? Кандалы? Какого сына?

– Что на каторге.

– А-а... Где же кандалы?

Матвей в упор глянул на заведующего проходной конторой, пожевал ртом и сказал:

– Уплыли.

– Куда уплыли?

– Куда надо.

– Куда надо? Смотри, старик, туда ли?

– Слепнуть стал от емотренья.

– Что ты этим хочешь сказать? Ничего? Ораторствовать вздумал? Забыл? Расходитесь!

Толпа нехотя двинулась к выходу.

VII

Токаря, показывавшего толпе кандалы, в полночь жандармы увели в тюрьму. У Аникановых до рассвета звенели шпоры. Бритые, усатые люди рылись в вещах, заглядывали в печь, взбирались на чердак, водили в сарай, с фонарем осматривали в садике землю и приподнимали в кухне половицы. Матвею опротивело это, и он сказал:

– Кандалов в доме нету.

Перестали искать и обрадовались:

– А где же они? У кого?

– Не скажу.

– Ты должен сказать.

– Не скажу...

Жандармы ворчали, грозили и ушли с пустыми руками. Заводские ищейки с утра начали приглядывать за Матвеем. Мастер оказал ему:

– Вот уж, Аниканов, не ожидал я этого от тебя.

Напрасно, право. Не идет это к тебе, стар...

Матвей подумал, что в работе допустил ошибку, и забормотал:

– Я что... я делал честь-честью... как в чертеже...

– Кандалы в чертеже, голубчик, не значатся, хе-хехе... Зачем ты вчера принес их? Эх, голова! Люди помолиться сошлись, а ты с кандалами к ним.

В глазах Матвея потускнело, мастер стал серым, мастерская-багровой.

– Я не выдумывал и не делал их, - сдержанно проговорил он.
– Выдумали другие... и заковывают людей...

я и принес, чего мне прятаться-то?

– А зачем же все-таки спрятал кандалы? Ведь не нашли их у тебя.

Матвей настороженно глянул на мастера: "Знает уже, входит в шайку-лейку", - и громко сказал:

– За тридцать замков запру, в землю зарою.

– Нашел золото!

– Дороже золота. Вот вашего сына закуют, узнаете, какие они.

– Ну, ну, хватил!

– Сами вы затеяли разговор. А зарекаться и вам нечего: по одной земле ходим.

Во воех мастерских в этот день говорили о кандалах, о вчерашнем случае с ними, об аресте и обыске. Матвей устал рассказывать, как было дело, и отмахивался от любопытных:

– Как да как! Вот обыщут тебя, сам узнаешь.

После работы в переулке его догнал парень из сборочной, сказал, у кого хранятся кандалы, и передал собранные для Алексея деньги. Матвея смутило и обрадовало это. Он забормотал, что он не нищий и сам поддержит сына, но тут же сдался, заблистал глазами, заговорил о своей радости и на прощанье весело сказал:

– А кандалы ты получше хорони, а то беда тебе будет. Не гляди, что стар, волью...

Матвей долго глядел от ворот на удаляющегося парня и думал: "Вспомнили... ишь ты... та-ак... давно бы надо..."

VIII

Второй раз кандалы зазвенели в заводской столовой, под новый год. Играл оркестр. В разгар танцев из толпы, запрудившей дверь из коридора, выскользнули ряженые: каторжанин в кандалах Алексея и каторжанка в холщовой юбке и бушлатике. Они подали друг другу руки, проворно врезались в танцующие пары и оглушили их звоном. Пары разъединились и застыли. Из коридора и буфета все вбежали в зал. Оркестр сбился и умолк.

Сотни глаз жадно следили за парой с оранжевыми тузами и буквами "А. К. Т." [Акатуйская каторжная тюрьма] на спинах. Пара описала круг и понеслась к двери. Свет мгновенно погас, и во тьму хлынул бумажный шорох. Что-то взлетало, падало и с шуршаньем распластывалось. Шум прорезали крики испуга, но свет вспыхнул, глаза растерянно забегали по сторонам и впились в лежащие на полу, свернутые треугольниками, листы бумаги.

– Прокламации!
– раздался голос, и руки ринулись к полу.

– Дай сюда! Постой! По одной, чтоб всем хватило.

Топот, крики, хруст сгибаемых спин, и вновь полбыл сер и блестел следами каблуков. Взвился крик распорядителя, заиграл оркестр, закружились пары. И многим казалось, что каторжанина, каторжанки и внезапной тьмы, испуга и прокламаций не было. Они-сон, бред.

А в проходной конторе у телефона стоял человек и кричал в трубку:

– Надо оцепить столовую и обыскать всех! Обнаглели!

У подъезда, в коридоре сновали заводские ищейки, заговаривали, притворялись веселыми, восхищались, сверлили взглядами лица, заглядывали в зал, но видели лишь кружащиеся пары.

Глаза молодых скользили по растерянным лицам и усмешливо дерзко говорили: "3наем, мы все знаем... это мы, мы".

Робкие хмурились и ворчали:

– И повеселиться не дадут.

– Не дадим, не дадим...

И в молодом смехе, в звуках оркестра слышалась путающаяся в ногах, придушенная порывами, знобящая песня цепей:

Бряц-бряц-бряц...

IX

Письмо о случившемся на заводе в день покрова взволновало Алексея. Он с нежностью думал об отце: тот предостерегал, ворчал, бранил его и книжки, был как будто недоволен им и скуп на слова, а вот кандалы его понес на завод.

Но после письма о пляске в его кандалах, об обысках и арестах Алексей уже думал о песне своих кандалов на воле. Он на поселении, полусвободный, занятый работой, товарищами, книгами, а они там, на воле, поют о муках, о болях, о свободе, зовут, мятежат, настораживают...

Их песни, острые, укоряющие, новые, говорили Алексею:

"Встряхивайся, будем коротать дни..."

...Весной, когда на заводе готовились к маевке, Аникановы узнали, что Алексей бежал с поселения. В дом, как перед судом, вошло напряжение. Все стали сдержаннее, говорили тише, по вечерам настораживались.

Ночью шум с улицы заставлял задерживать дыхание и долго, напряженно ждать стука в окно.

"Не поймали бы где... бить будут", - зудила мысль.

Матвей подготовил приют сыну и все чаще подходил к станкам и тискам молодых:

– Ну, не слышно ли чего?

Лишь в половине мая во время работы ему подали записку и шепнули:

– От сына.

Он дернул привод, глянул на записку и с болью кинулся от станка. Почудилось, что записка из тюрьмы:

"Поймали, поймали, дьяволы!" Матвей долго ходил по двору, по мастерским. Умаявшись, ринулся за малярный цех, сел в бурьян, вскрыл записку и засмеялся. Алешка был на воле, далеко, работал на заводе.