Рассказ паломника о своей жизни
Шрифт:
14. По пути туда с ним произошёл один случай, который достойно будет описать, чтобы стало понятно, как Господь наш обращался с этой душой, которая была ещё слепа, хотя и полнилась великими желаниями служить Ему во всём, что она постигала. Итак, он решил совершить великие подвиги покаяния, помышляя уже не столько о том, чтобы искупить свои грехи, сколько о том, чтобы угодить Богу и порадовать Его. Потому, вспомнив о каком-нибудь подвиге покаяния, совершённом святыми, он задавался целью совершить то же самое, и даже ещё больше. В этих-то мыслях и черпал он всё своё утешение, не помышляя ни о чём внутреннем, не зная, что такое смирение, милосердие, терпение, что такое разборчивость, необходимая для того, чтобы управлять этими добродетелями и соразмерять их. Всё его намерение заключалось лишь в том, что бы совершить эти великие «внешние» деяния, поскольку их совершали святые во славу Божию. При этом он не вдавался ни в какие дальнейшие подробности.
15. Так вот: когда он двигался своим путём, ему встретился некий мавр, всадник на муле. Они поехали вдвоём, ведя беседу, и наконец заговорили о Богоматери. Мавр сказал, что ему кажется вполне вероятным, что Дева зачала, не зная мужчины; но в то, что она осталась девственницей, родив ребёнка, он поверить не мог.
Это мнение он обосновывал естественными причинами, приходившими ему на ум. Несмотря на то, что паломник привёл множество доводов, ему не удалось его разубедить.
Тут мавр удалился столь поспешно, что <сразу> скрылся из виду, оставив паломника в размышлениях о том, что у него произошло с этим мавром. При этом <паломник> испытал некие порывы, заронившие в его душу неудовлетворённость (ибо ему стало казаться, что он не исполнил своего долга) и пробудившие в нём негодование на этого мавра. Ему казалось, что он поступил дурно, позволив какому-то мавру говорить такое о Богоматери, и что он обязан был вступиться за Её честь.
Тут на него нашло желание отправиться на поиски этого мавра и угостить его кинжалом за то, что он говорил. Долго продолжалась в нём борьба этих желаний, и в конце концов он застыл в недоумении, не зная, что ему надлежит сделать. Перед тем как удалиться, мавр сказал ему, что направляется в одно место, находившееся немного дальше по той же самой дороге, совсем близко от столбовой дороги (но столбовая дорога через это место не проходила).
16. И вот, устав гадать о том, как ему следует поступить, и не зная, на что же ему решиться, он решился на следующее, scilicet [45] : отпустить поводья и позволить мулице идти до того места, где
45
То есть, а именно (лат.). — А.К.
Господу нашему угодно было, чтобы мулица выбрала столбовую дорогу, а не дорогу к посёлку (§ 16).
была развилка дорог. Если мулица направится по дороге к посёлку, то ему нужно будет отыскать того мавра и угостить его кинжалом; если же она пойдёт не к посёлку, а по столбовой дороге, то ему придётся оставить его в покое. И вот, когда он сделал так, как задумал, Господу нашему угодно было, чтобы мулица выбрала столбовую дорогу, а не дорогу к посёлку, хотя посёлок этот находился едва ли далее чем в тридцати-сорока шагах, и к нему вела очень широкая и хорошая дорога.
Затем, прибыв в одно большое село перед Монтсерратом [46] , он пожелал купить себе одежду, которую решил носить и в которой должен был отправиться в Иерусалим. Тогда он купил ткань, из которой обычно шьют мешки — такую, что соткана не слишком тщательно и потому сильно колется, — а потом распорядился сшить из неё длинное одеяние до пят и, купив посох и тыквенную флягу, приторочил всё это к луке седла <своей> мулицы.
17. Затем он отправился в Монтсеррат, помышляя, как обычно, о тех подвигах, которые ему предстояло совершить ради любим к Богу. Поскольку же голова его была забита Амадисом Галльским и тому подобными книгами [47] , ему и пришло на ум нечто подобное.
46
Согласно о. Apa'ocy, речь идёт о Лёриде. Так он утверждает в некоторых замечаниях относительно Жизни св. Игнатия, написанной о. Рибаденейрой: «В Лериде он купил мешок и альпаргату (полотняную туфлю на пеньковой подоите)» (MI, Scripta, I, р. 725; FN, IV, р. 936). О. Крейксель, 1922,1, pp. 48–51, которому следует о. Летурия (Дворянин, р. 253), полагает, что этим «большим селом» была скорее Игуалада.
47
Четыре книги об Амадисе Галльском', издание Гарей Ордоньеса де Ментально, вышедшее между 1492 и 1505 гг. Четвёртая книга была написана самим Монтальво, тогда как первые три он отредактировал, не указав при этом, кто был их автором. Возможно, Игнатий вспомнил о том, как снаряжали первенца АмадисаГальского и Орианы, как это описано в IV книге Амадиса Галльского, гл. 52; см. издание Паскуаля де Гайангоса в Библиотеке испанских авторов, vol. 40, р. 400.Ср. Летурия, Дворянин, р. 253. — К. де Д., А.К.
Шпагу и кинжал повесил в церкви перед престолом Богоматери (§ 17).
Потому он решил бодрствовать над своим оружием всю ночь [48] , не присаживаясь и не ложась, но стоя — то на ногах, то на коленях — перед престолом Матери Божией в Монтсеррате. Там он решил оставить свою одежду и облачиться в доспехи Христа.
Затем он покинул это место и поехал дальше, думая, по своему обыкновению, о своих планах. Прибыв в Монтсеррат, он сначала сотворил молитву и уладил дела с духовником [49] , а затем совершил генеральную исповедь письменно, и длилась эта исповедь три дня. Он договорился с духовником о том, чтобы тот распорядится забрать мулицу, а шпагу и кинжал повесил в церкви перед престолом Богоматери [50] . Это был первый человек, которому он открыл своё решение, поскольку доселе не открывал его ни одному духовнику.
48
«Бодрствовать над оружием» (velar las armas) полагалось в ночь перед обрядом посвящения в рыцари. Сам этот обряд состоял из омовения, исповеди, причастия и вручения меча. Вспомним, что Дон Кихот также бодрствует над оружием, принимая «посвящение в рыцари» на постоялом дворе (ДК, ч. I, гл. III). — А.К.
49
Им был Жан Шанон, француз, духовник паломников, приходивших в Монтеррат. См. похвалы в его адрес в: MI, Scripta, II, pp. 439–488. О нём можно нравиться также в книге: Альбадера, pp. 27, 56–59.
50
Эта мулица долгое время служила в монастыре, что подтверждается свидетельством о. Араоса в его суждении о Жизни св. Игнатия, составленной Рибаде- IIIИрой: «Эта мулица много лет провела в Монтсеррате» (MI, Scripta, I, 725). Шпага и кинжал были повешены на решётку престола Пресвятой Богородицы i МI, Scripta, II, р. 385). Через некоторое время их забрали оттуда, так что в начале XVII века, когда шли ремиссориальные процессы по делу о канонизации св. Игнатия, местонахождение его вещей было неизвестно, как явствует из письма о. Педро Хиля, выступавшего в этом деле постулятором. В этом письме, написанном в 1607 г. о. Габриэлю Альваресу, говорится: «Что же до шпаги, кинжала, пояса и портупеи, то неизвестно, где они находятся, и никогда не было об этом известно» (Scripta, II, р. 833, прим. 1). Сам же о. Габриэль Альварес в своей Истории провинции Арагон (неизданной), предисловие к которой датировано 12 марта 1607 г., во 2-й главе, утверждает, что шпага св. Игнатия бесследно исчезла. См. указанное выше примечание в Scripta, И, р. 833. Незадолго до 1674 г. в Коллегию (Ннцества в Барселоне была передана шпага, которая, как говорили, принадлежит св. Игнатию. См. АА. SS. Iulii, VII, р. 791, № 90; FN, III, pp. 603–604; Крей- кгель, 1931; Сола, pp. 96–99.
18. В канун праздника Богородицы в марте двадцать второго
Он так скрытно, как только было возможно, отправился к одному нищему и, сняв с себя всю свою одежду, отдал её нищему, облачившись в желанное ему платье (§ 18).
тогда, ночью, он так скрытно, как только было возможно, отправился к одному нищему и, сняв с себя всю свою одежду, отдал её нищему, облачившись в желанное ему платье. После этого он пошёл, чтобы опуститься на колени перед престолом Богоматери, и провел там всю ночь: то преклонив колени, то стоя на ногах, со своим посохом в руке.
А на рассвете, чтобы никто его не узнал, он удалился и отправился в путь: не прямой дорогой на Барселону, где он повстречал бы многих людей, способных узнать его и оказать ему почёт, но свернув в деревню, которая называется Манреса [51] , где он решил провести несколько дней в «госпитале», а также занести кое-что в свою книгу, которую он тщательно хранил и в которой черпал немалое утешение [52] .
Но, когда он был уже в одной лиге от Монтсеррата, его догнал какой-то человек, спешивший ему вослед, и спросил его, отдал ли он одежду нищему, как говорил этот нищий. Когда <паломник> ответил «да», слёзы брызнули у него из глаз из-за сострадания к нищему, которому он отдал свои одежды: из-за сострадания, поскольку он понял, что нищего обижали, думая, что эту одежду он украл. Однако, как он ни старался уклониться от почестей, ему недолго удалось пробыть в Манресе так, чтобы люди не заговорили о <его> великих делах, начиная с того, что случилось в Монтсеррате. Впоследствии слухи разрослись и превзошли то, что было в действительности: дескать, он оставил такую большую ренту, и т. п.
51
Эти слова удостоверяют по крайней мере один факт: на рассвете 25 марта св. Игнатий спустился из Монтсеррата и направился в Манресу. Тем самым исключается предположение о том, что святой находился в пещере в Монтсеррате; впрочем. нам кажется, что в пользу такого предположения нельзя будет отыскать ни миною веского аргумента в самых древних и самых авторитетных рассказах о жизни и Игнатия, написанных до 1574 г. — все эти рассказы опубликованы в первых томах MHSI, FN. Но и это ещё не всё: указанные документы не только полностью умалчивают о предполагаемом пребывании св. Игнатия в Монтсеррате, но, кроме того, утверждают или предполагают, что он покинул Монтсеррат сразу после Игнатия над оружием, и в таких подробностях описывают дела святого в Манреседе он, говорят, прожил около года — что, по всей видимости, не оставляют никого места для его пребывания в Монтсеррате в течение некоторого времени (FN, I, pp. 29, 80,159, 162, 166, 388; II, pp. 525, 530,533…). Перед лицом этих фактов ту же сбрасываются со счетов отдельные скудные и поздние свидетельства, главным из которых приписывается о. Антонио Apa'ocy; но уже о. Рибаденейра расценивал это свидетельство как «недостоверный рассказ, восходящий, как говорят, к о. Араусу». Он был опубликован в MI, Scripta, I, р. 749, а затем — в FN, III, pp. 198— 2UN Нет нужды вдаваться здесь в пространное обсуждение этого вопроса: достаточно будет отметить, что более показательным представляется молчание всех свидетелей на процессе св. Игнатия в Монтсеррате, где должна была бы сохраниться самая живая традиция: никто не говорит об отшельнической жизни св. Игнатия в Монтсеррате, в то время как, напротив, двое из них свидетельствуют о том, что он удалился в пещеру в Манресе (MI, Scripta, II, р. 861). Документы процесса в Моннеррате полностью опубликованы в Analecta Sacra Tarraconensia, 15 (1942), pp. по подлинной латинской версии. Вместе с тем не следует, как нам кажется, отрицать, что за время своего длительного пребывания в Манресе св. Игнатий н. раз приходил в Монтсеррат. К этому его должно было побуждать сыновнее благоговение перед Пресвятой Девой, и это подтверждают документы процессов: см… напр., MI, Scripta, II, pp. 385, 388
52
Пребывание в Манресе, которое, по планам св. Игнатия, должно было продлиться лишь «несколько дней», затянулось более чем на десять месяцев: с 25 марта 1522 г. до февраля 1523 г. Возможно, тому не было какой-либо внешней причины, и, оказавшись в Манресе, он попросту испытал внутреннее желание остаться там. Возможно, на его решение оказали влияние какие-то внешние затруднения, из-за которых он не мог покинуть город на реке Кардонер. Представляется, что к весьма правдоподобным причинам можно отнести запрет на въезд в Барселону из-за чумы. В Реестре оповещений и распоряжений за 1519–1530 гт. (рукопись его хранится в Барселонском Городском Историческом Архиве) зарегистрированы некоторые указы относительно тех лиц, которым воспрещался доступ в город. На листах 53–54 мы обнаруживаем указ от 2 мая 1552 г., в котором говорится: «statu"iren у ordinaren los dits Consellers y prohomens que d’aci avant no sia perm'es a alg'u o alguns pobres mendicants, romeus y romies, acaptadors о acaptadores de qualsevol lengue o naci'o sien y de qualsevol parts о terres vinguen, entrar en la dita ciutat ni en los suburbis d’aquella sots pena o han de ser acotats per la dita ciutat a quiscun e per quiscuna vegada que ser'an trobats en aquella o en los suburbis seus» («означенные Советники и старшины постановили и распорядились, чтобы отныне и впредь ни одному нищенствующему, собирающему милостыню — будь то романцы или романки, на каком бы языке они не говорили, какого бы роду-племени они ни были и из каких бы стран или земель они ни пришли — воспрещается входить в означенный город, равно как и в его пригороды, под страхом наказания, либо же означенный город высечет их плетьми — всякого и всякий раз, как их обнаружат в нём либо в его пригородах» — катал.). Игнатия могли задержать также болезни, донимавшие его в Манресе, равно как и остановка Папы Адриана VI на пути в Рим.
Глава III Покаянная жизнь Игнатия в Манресе
19. Покаянная жизнь Игнатия в Манресе. Ему является в воздухе странное видение. — 20–21. Его начинают донимать различные духи. — 22–25. Он переживает настоящую бурю сомнений. — 26–33. К Игнатию возвращается душевный покой; Ног наставляет его; он часто получает Божественные поучения и проявления благосклонности Небес. Сильнейшее озарение. — 34. Игнатий переживает тяжёлую болезнь и смягчает суровость своего покаяния. — 35–37. Он отправляется в Барселону, где готовится к путешествию в Италию.
19. В Манресе он просил милостыню ежедневно. Он не ел мяса, не пил вина, даже если ему их давали. По воскресеньям он не постился, если ему давали чуть-чуть вина, он выпивал его.
Поскольку же <прежде> он с крайнем тщанием холил свои волосы, как было в то время принято, и поддерживал их в порядке, <теперь> он решил махнуть на них рукой, чтобы они росли сами, по своей натуре: не причёсывать их, не стричь, не покрывать ничем — ни днём, ни ночью. По той же самой причине он бросил стричь ногти на ногах и руках, поскольку прежде и об этом тоже заботился.
Когда он находился в этом «госпитале», ему многократно доводилось среди бела дня видеть в воздухе, рядом с собою, нечто, приносившее ему немалое утешение, поскольку это «нечто» было очень, чрезвычайно красиво. Он не разглядел как следует, что это такое, но ему вроде бы казалось, что оно было в облике змеи, со множеством каких-то <блёсток>, сверкавших, словно глаза, хотя это не были глаза. Видя это, он сильно радовался и утешался; и, чем чаще он это видел, тем более возрастало его утешение. Когда же это видение исчезло, он испытал неудовольствие [53] .
53
То же самое видение явилось ему при иных обстоятельствах, после чрезвычайного по своей силе озарения, когда он направлялся к Тортскому кресту (см. ниже, § 31). О. Поланко (Краткое изложение: FN, I, р. 160) сообщает об этом подробнее и отмечает, что в конце концов Игнатий отдал себе отчёт в том, что неё это исходило от беса: «В это самое время ему стала являться змея, ярко блиставшая семью или восемью глазами, и случалось это каждый день, не исключая ни единого, по два, по три, по пять, по шесть раз <на дню>. Её присутствие утешало его, а исчезновение — оставляло безутешным. Это видение продолжалось вплоть до того времени, когда он был в Париже и даже в Риме, хотя он и не объясняет его тайны». Затем, изложив рассказ о достопамятном озарении, о. Поланко добавляет: «Над ним [т. е. над Тортским крестом] он увидел змею, которая обычно ему являлась, и тогда подтвердилось, что это был бес» (там же, р. 161).