Чтение онлайн

Возможно и так, но умелый пропагандист Конан Дойл уже успел заработать очко. И выиграл еще больше, сделав вид, будто оспаривает одно психометрическое впечатление Хораса Лифа. "Все, что он говорил, — заявил Конан Дойл, — оказалось правдой. Единственная ошибка состоит в том, что у него было ощущение воды, хотя, конечно, оно могло появиться от названия ‘Гидро’". Это был очень хитрый ход. Только самый неисправимый формалист оспорил бы связь между водой, о которой сообщил Лиф, и обнаружением пропавшей миссис Кристи в гостинице на водах, что Конан Дойл прекрасно понимал. Его притворное сомнение побудило читателей настаивать на неслучайности этой связи, то есть еще больше в нее поверить, в то время как Конан Дойл изображал сомнение.

Миссис Кристи, кстати сказать, отыскалась во вторник, а не в среду, как предсказал Лиф. Впрочем, Конан Дойл воспроизвел его слова: "Вы о ней услышите, я думаю, в будящую среду", и заметил, что это предсказание отчасти оправдалось, поскольку сообщение о том, что она нашлась, появилось в газетах на следующий день, то есть в среду.

Что обо всем этом думала Агата Кристи, неизвестно. Но очень скоро она избавилась от последствий пережитого. И со временем дала полковнику Кристи согласие на развод, так что он смог жениться на Нэнси Нил. Сама она через четыре года вышла замуж за Макса Маллоуна, археолога. Об этих одиннадцати днях Агата Кристи за всю жизнь не обмолвилась ни словом. Но можно не сомневаться, что вмешательство Конан Дойла вызвало у нее противоречивые чувства. Перед ним трепетали все начинающие детективщики, Агата Кристи даже больше других, потому что ей надо было начать с того, чтобы придумать сыщика, не похожего на Шерлока Холмса. "Этюд в багровых тонах" содержит, как известно, выпады против Дюпена и Лекока. А у Агаты Кристи в "Смерти миссис Макгинти", опубликованной в 1952 году, сам Холмс становится объектом нападок. "У меня свои методы, Ватсон, — говорит герой романа, писатель-детектив, Эркюль Пуаро. — Вы, надеюсь, не против того, чтобы я называл вас Ватсоном? Я не хотел вас обидеть. Удивительно, между прочим, как широко используется прием присутствия туповатого друга. Я лично считаю, что Шерлока Холмса сильно переоценили".

"Кукла моя — не мое отражение", — написал однажды в сатирическом стихотворении Конан Дойл [62] . И было бы ошибкой приписывать взгляды персонажа миссис Кристи ей самой. Известно, однако, что драма в Харрогите навсегда осталась для нее больной темой. Едва ли ей было приятно узнать, что корифей детективного жанра принимал участие в расследовании этого очень личного и мучительного эпизода ее жизни.

В 1929 году, через три года после случая с ее исчезновением, в сборнике ее рассказов "Партнеры по преступлению" был напечатан очень необычный рассказ. Действие его начинается с того, что к супружеской паре Томми и Таппенс Бересфорд, дежурным героям-сыщикам писательницы, является некий джентльмен и просит найти его невесту. Томми отвечает посетителю легко узнаваемым образом: "Помимо того, что дело у вас срочное, что вы приехали на такси и недавно побывали в Арктике или, может быть, в Антарктике, — я ничего о вас не знаю". Томми, читаем мы, пишет "небольшую монографию о действии полуночного солнца" и с недавних пор играет на скрипке, притом — плохо. Он так усердно подражает Шерлоку Холмсу, что Таппенс даже предлагает ему пузырек с кокаином. По ходу действия выясняется, что первоначальные подозрения были безосновательны. Пропавшая невеста просто поехала на воды с целью похудения. Огорченный Томми выражает надежду, что записи этого дела не сохранятся. "Там нет никаких интересных подробностей", — утверждает он. Имела ли Агата Кристи намерение слегка поддеть Конан Дойла за то, что он сунул нос в ее дела? Трудно сказать. Но в названии рассказа содержится ясный намек: "Случай с пропавшей дамой".

В марте 1927 года Конан Дойл написал Оливеру Лоджу письмо, где обсуждал пророчества о конце мира. Уже пять лет, как от медиумов всего земного шара стали поступать зловещие апокалиптические предсказания. Среди тех, кому приходилось встречаться с Конан Дойлом в старости, мало кто заметил бы в его облике черты пророка мировой катастрофы. То был спокойный, довольный жизнью человек, часто говоривший о своем "совершенном семейном счастье". Каждую весну он искал в саду первый подснежник и, найдя, преподносил Джин, чтобы отметить годовщину их знакомства. Младшей дочери — дома ее звали Билли — он запомнился как внимательный, любящий отец, у которого всегда находилось время отвезти ее к зубному врачу или на скаутские сходки. Несмотря на его общеизвестную неприязнь к суфражисткам, он воспитывал ее в сознании полного равенства с братьями. Но при этом, как вспоминает ее брат Адриан, был крайне нетерпим, если речь шла о чести. По молодости лет Адриан и Дэнис иногда вели себя буйно. Конан Дойл легко прощал сыновьям разбитый дорогой автомобиль или нечаянно подожженный бильярд, но Адриан не мог забыть "приступ белой ярости", вызванный проступком, в глазах отца гораздо более серьезным: он, Адриан, нагрубил младшей горничной.

Излюбленным досугом Дойла оставался спорт. Хотя крикет он в конце концов бросил, он много играл в гольф в соседнем гольф-клубе в Кроуборо. Один раз он возвратился домой в одних чулках — свои башмаки для гольфа он отдал встретившемуся по дороге бродяге.

До конца жизни Конан Дойл очень интересовался новыми изобретениями и техническими открытиями, как-то даже согласился позировать в наушниках для обложки "Популярного радиоеженедельника". Безумно увлекался автомобилями. Правда, быструю езду передоверил сыновьям, но в семьдесят лет еще участвовал в Бруклендских гонках.

Если современный мир внушал ему живой интерес, о современном искусстве этого сказать нельзя. Новые художественные веяния он находил странными и даже отталкивающими. Его литературные вкусы тоже остались твердо укорененными в предыдущем столетии. Он неоднократно рекомендовал молодым читателям сочинения Скотта и Теккерея, тогда как такие многообещающие новые авторы, как Хемингуэй, Элиот и члены группы Блумсбери, оставляли его равнодушным. Разумеется, он был не из тех, на кого подействовали чары "Улисса", хотя по крайней мере одна фраза Джойса должна была задеть его за живое: "Между тем он скрупулезно разглядывал сидевшего напротив субъекта, не прекращая его шерлокхолмствовать с той самой минуты, как тот оказался у него в поле зрения" [64] .

Отстав от новейших модных течений, Конан Дойл укрылся в воображаемом царстве научной фантастики, хотя успехи его на этом поприще все же уступали прежним. Научная фантастика была той чистой доской, на которой он мог опробовать новые идеи и увлечения, как это некогда было с "Затерянным миром". Одним из последних его увлечений стала легенда об Атлантиде. В "Блужданиях спирита", хронике своего австралийского лекционного турне, Конан Дойл довольно подробно останавливается на судьбе этого мифического острова, прослеживая ее по трудам Платона и сочинениям древних египтян. Если эта легенда правдива, рассуждает он, то гибель Атлантиды должна была бы поднять такую колоссальную волну-цунами, что смыло бы большую часть населения Земли и освободилось бы место для теперешних обитателей. Сходная судьба, туманно намекает он, быть может, ожидает и наш мир. "Великая война — это, возможно, лишь первый звоночек".

В ноябре 1928 года Конан Дойл отправляется в пятимесячное лекционное турне по Африке с заездом в те места, где он побывал во время Бурской войны. К концу путешествия зной и долгие переезды сказываются на его здоровье: появляются головокружение и боли в груди. Стараясь, по возможности, скрыть симптомы от близких, он продолжает держаться как бравый солдат, но как специалист-медик прекрасно понимает, что его кампания близится к концу.

Врачи, которых пригласили, подтвердили то, что он и сам знал: "Я пишу это в постели, так как надорвал здоровье и заболел грудной жабой. Остался небольшой шанс, что мне удастся, не откладывая, посоветоваться с самим Гудини. Я смотрю вперед совершенно спокойно. В этом одно из благ, даруемых спиритическим знанием: оно изгоняет страх перед будущим", — написал он одному из своих американских корреспондентов.

Доктора предписали полный покой. Больному отвели комнату на первом этаже — ему было трудно подниматься по лестнице. Подходил к концу 1929 год. Конан Дойл как мог старался отвечать на письма и держать дела в порядке. Часто писал не сам, а диктовал своему секретарю, майору Вуду. Приписка от руки внизу одного машинописного письма показывает, как медленно приходил он в себя: "Я все еще прикован к постели, могу пройти сто ярдов, не больше. Болей уже нет". За диетой его строго следили, на рождественский ужин он вынужден был довольствоваться кистью винограда.

В первые месяцы 1930 года здоровье его порой ненадолго улучшалось. Эти просветы он использовал для редактуры автобиографических заметок, добавил туда главу "По сегодняшний день", а также написал коротенькое предисловие к "Краю Неведомого" — сборнику эссе о спиритизме.

Первого июля Конан Дойл последний раз вышел на позиции. В течение нескольких последних месяцев он боролся против старинного закона, который назывался "Закон против ведовства", был принят еще при Якове I, а ныне реанимирован как инструмент для преследования медиумов. В ответ на его выступления посыпались письма с протестами. Конан Дойл попросил министра внутренних дел Дж. Р. Клайнса принять его. Джин сопровождала мужа в министерство и, сжимая в кулаке пузырек с нюхательной солью, озабоченно смотрела, как муж с трудом подымается с кресла и начинает читать заготовленную речь. Но министр Клайнс был больше обеспокоен состоянием здоровья своего гостя, чем убедительностью его доводов. "Садитесь, пожалуйста, сэр Артур", — сказал он и предложил ему воды. Но Дойл продолжал произносить речь, барабаня пальцами по груди, словно заставляя сердце биться.

Домой он вернулся обессиленный, но все же у него оставались дела, которые он не мог передоверить другим. Холодным утром он, как вспоминал его сын, открыл дверь спальни и тайком, никем не замеченный, вышел в сад; чуть погодя дворецкий услышал, как в коридоре упало что-то тяжелое. Он вошел — Конан Дойл лежал на полу и ловил ртом воздух.

Одной рукой он держался за сердце, в другой — сжимал одинокий цветочек — белый подснежник.

Он говорил родным, что не хочет умереть в постели. Когда конец был уже близок, они помогли ему перебраться в кресло, откуда ему был виден суссекский пейзаж. Здесь он и умер утром в понедельник 7 июля 1930 года. Ему исполнился семьдесят один год. Его последние слова были обращены к жене. "Ты чудесная", — сказал он ей. "Читатели увидят, — написал он несколькими днями раньше, — что у меня было много приключений. Но самое великолепное ждет меня теперь".