Чтение онлайн

– - А такая-то уветливая была, ласковая...-- тоже уж как об умершей вздохнула она. И в десятый раз описывала случившееся, припоминая все новые и новые подробности.

Опустевшая, незапертая комнатка вдруг сделалась притягательно заманчива: даже без всякой корыстной цели хотелось заглянуть, дотронуться, поискать. Просто подкупала, раздражая любопытство, самая безнаказанность запретного, его доступность. Сперва они только заглядывали, не переступая порога, потом стали заходить на минутку, под конец не вытерпели и, будто по уговору, начали с лампою обшаривать каждый угол.

– - Молитвенник, должно, с крестом... не по-нашему написано... Помада, гляди, живой об живом и думает...

– - А там что? В корзинке-то... Вижу, полотенце! Под ним-то, говорю, что? Подыми...

– - Да карточки! Никак, она с матерью... Что это?!

Из пачки фотографий выпала трехрублевка, старая, с большим чернильным пятном. Будто испугавшись мелькнувшей у обоих мысли, сразу все спрятали на свое место и ушли пить чай. Пили и перебрасывались короткими фразами, с большими паузами, не глядя один на другого.

– - Два рубля дал Панфил-то... нету, говорит, больше...

– - Стало, и нету. Дал бы, не тот человек, чтобы врать.

– - Не тот. А надо бы хоть четыре с половиной, чтобы за полмесяца.

На этот раз помолчали дольше. Только ребятишки стонут во сне.

– - А ведь пропадут, коли умрет. Опишут барахло, а деньги прикарманят.

– - Прикарманят. Ведь и до срока-то пять ден всего, слова бы не сказала...

Потом деньги были взяты, и чай допивали в глубоком молчании.

Пришел дворник запереть комнатку Ядвиги.

– - Намаялся за чужие грехи... Давай двугривенный-то! Голодный обморок, сказали, с голоду. А в себя не пришла, горячка, говорят, должно, нервная какая-то.... Придумают!

Он получил двугривенный и четыре с половиной за квартиру.

Известие о голодном обмороке произвело, видимо, удручающее действие на картузника. Спосылав за селедкой, он откупорил бутылку и стал пить чайной чашкой. Угрюмый и мрачный.

– - С голоду, стало быть... А? Слышь? О, господи, господи!

– - Говорю, давно я примечала. Третьего дня ситника купила два фунта да больше не покупывала...

Тихо. Дети стонут спросонок, вдали звенит трамвай, гудит мостовая. Он все пьет, жадно пьет и морщится, будто у него болят зубы.

– - С голоду... как есть сирота... Ну, сказала бы! Неуж бы не накормили? Хлеб да картошка все есть, чего другого... О, господи!

– - Что заладил: с голоду да с голоду... Без тебя слышали! Будет трескать-то, оставь к завтрему, заходишь опять как непокаянная душа! С какой радости жрешь-то?
– - ругалась жена.

Он все пил, мучимый огневой жаждой, а когда не осталось в бутылке, снес куда-то свою венскую гармонику и принес новую бутылку.

– - С голоду... а я украл у голодного человека, у покойника, почитай! Ну, сказала бы, ведь хлеб есть, а то с голоду...

– - Да будет тебе, пьянюга! Налакался до чертяков, злочасть моя, пропаду на тебя нету...

– - И на что украл-то? Добро бы тоже на хлеб, а то для толстопузой лягушки-генеральши! Свезет к Пантелеймону али Иверской, а там монахи пропьют с девками... А я украл у голодного человека!

На другой день было рождение генеральши, и после обедни к ней приезжал приходский священник с дьяконом. Батюшку оставили на чашку кофе, но он торопился на закладку дома к одному купцу и, извинившись, откланялся. На подъезде он разжал руку и показал опасливо косившемуся на нее дьякону:

– - Трешница... Да и какая потрепанная, в чернилах вся, пожалуй, неходячая... о люди, люди!

Какой-то растерзанный человек вышел из-под ворот, нетвердо держась на ногах, и приблизился с дерзким и вызывающим видом.

– - Батюшка! От голоду она, а я украл... Можете вы чувствовать, батюшка? Обжоры вы, живоглоты толстопузые! Может, она вам ее отдала, трешницу-то, а я украл... О, господи!

– - Иди себе с богом, иди...-- отмахнулся батюшка, усаживаясь в экипаж: -- Иди... О, люди, люди!

ПРИМЕЧАНИЯ

Печатается по тексту газеты "Уральский край", 1908, NoNo 191 и 193, 3 и 5 сентября.

Стр. 291 Ариды (просторечное) -- ироды.

БУДНИ

I

– - Вот это уж настоящее счастье выпало девушке! Вот это значит в сорочке родиться! И чем взяла-то! Глядеть не на кого: худенькая да щупленькая, лицо как у кошки, одни только глаза и есть на нем... Век надо бога благодарить за такую долю!

Это в один голос твердили Танечке, когда она была еще в невестах, то же слышала она ото всех, сделавшись женою Андрея, так что под конец сама стала думать чужими мыслями и поверила в свое счастье. Подойдет, бывало, к зеркалу, сама удивится: и за что в самом деле Андрей выбрал ее, такую невзрачную, нищую сироту? Озолотил, осчастливил... За что?

– - Ах, надо очень ценить этакого мужа, надо в глаза ему глядеть!
– - И она глядела в глаза Андрею, готовила его любимые кушанья, чистила ему бензином фрак, ухаживала за его канарейками и старалась одеваться изящнее, причесываться замысловатее, чтобы он не разглядывал ее лица. И в свое "некрасивое лицо" она уверовала непреложно тоже с чужих слов.

– - Ведь всякому кажется, будто он хорош, а другим виднее. Все говорят, что во мне только кожа да кости... Вон глазища-то какие!

Из опасения потерять свое счастье, служила молебны У Иверской, у Пантелеймона и раздавала нищим копейки. Оттого муж не только не замечал ее недостатков, но день ото дня пуще любил и холил, а в квартирке их царило невозмутимое семейное счастье, с вареньем, с конфетами, с фикусами и канарейками.

Андрей с юных лет служил официантом в одном из шикарных ресторанов, хозяин которого друг-приятель управителя имением, где сиротою выросла Танечка, дочь умершей экономки, устроил и женитьбу своего верного слуги. Из дома Андрей уходит в десять часов утра и возвращается в два ночи, но имеет свободными два воскресенья в месяц.

– - Я поставила, Андрюша, сдобное тесто, думаю кулебяку с капустой... А то, может, еще пирожки из блинов?
– - спрашивала Танечка накануне свободного дня, хлопоча и волнуясь: ведь Андрей так любит поесть дома, наскучившись ресторанной кухней.