Чтение онлайн

Всем своим рассказом Сенкевич тоже подтверждает, что поведение Вилька Гарбовецкого было самоубийством. Самоубийство выступать в одиночку против реакции, взывать к уму и совести тупой, жадной и чванной шляхты, надеяться, что в ее среде найдешь себе союзников. Конечно, Вильк Гарбовецкий не маньяк; его идеи, думает Сенкевич, разумны и благородны; но его способ пропаганды и осуществления этих идей безнадежен.

Какой же способ следует предпочесть? Этого Сенкевич не говорит.

Нельзя не видеть в этом рассказе по меньшей мере скептического отношения к "позитивизму" Нельзя не оценить по достоинству и признание Сенкевича, что самый просвещенный и демократичный помещик останется в глазах крестьян прежде всего помещиком, человеком чуждым и враждебным; его отличие лишь в том, что он не облечен всей мощью старозаветного барства, то есть он "не настоящий господин". Половинчатость общественной позиции Вилька сказывается на каждом шагу.

Недаром Сенкевич издал рассказ "Нет пророка в своем отечестве" в цикле, названном "Юморески из портфеля Воршиллы" (Воршилла - фамилия лица, повествующего о судьбе Вилька). Сатирического осмеяния заслуживают не одни реакционеры; Вильк Гарбовецкий тоже не трагическая, а трагикомическая фигура.

Только склонность Сенкевича к чрезмерному увлечению отдельными сторонами изображаемого объекта могла привести к тому, что критики обычно толкуют этот рассказ как правоверное исповедание "позитивизма". Действительно, об идеалах Вилька Гарбовецкого Сенкевич говорит слишком всерьез, слишком высоко; идейной, политически реакционной стороны "позитивизма" - его буржуазности, его консерватизма - Сенкевич не понял. Зато он понял его практическое бессилие, его чуждость трудовому классу, фатальную неспособность провозвестников нового прогрессизма оторваться от привилегированных классов. Как писатель-реалист, Сенкевич показал это не кривя душой, а это было уже много в ту пору увлечения "позитивизмом". Что же касается изображения "местной знати", то здесь Сенкевич даже в этот ранний период своей литературной работы проявил себя писателем высоко одаренным и умелым.

Очень характерны для общественного настроения и для художественного склада Сенкевича также два рассказа 1875 года - "Старый слуга" и "Ганя" (третий рассказ из этого цикла "Селим Мирза" Сенкевич считал неудачным и не переиздавал).

Герой первого из этих рассказов Миколай Суховольский - старый шляхтич из обнищавшего рода. Уже его отец не имел земли и работал по найму, сам же Миколай, бывший солдат, до старости служит у помещика, сына его командира в наполеоновских войнах. Миколай выполняет обязанности и ключника и лакея, присматривает за полевыми работами. В свое отношение к барину он вносит нечто от "благородного вассала" старых времен; в его отношении к господским детям есть искренняя привязанность доброго человека и сознание своей ответственности за барчат, которых родители обижают и плохо воспитывают (он немного напоминает Савельича из "Капитанской дочки", немного матроса Чижика из известного рассказа Станюковича "Нянька"). Помещик с помещицей относятся к слуге-дворянину "по-старинному": принимая его лакейские услуги, они ценят его шляхетскую преданность, по-своему любят его, скорбят о его смерти, берут в свою семью его осиротевшую внучку.

В этой историй, в типах слуги и помещиков литературные критики обычно видят доказательство старошляхетских иллюзий самого Сенкевича - своего рода патриархальную идиллию. Действительно, Сенкевич изображает эту сторону характеров очень рельефно и, рассказывая о ней со своим обычным увлечением, не говорит ничего, что могло бы ослабить впечатление. Но подлинно ли это идиллия? Не так уж идиллична судьба самого Миколая. Пусть он хранит в себе старозаветную честь - все-таки он всего лишь лакей и, при всем своем дворянстве, вынужден исполнять лакейские обязанности. Его сын, выросший здесь же, в помещичьем доме, сбивается с пути, становится пьяницей и бродягой, погибает вдали от отца. Его красавица дочь становится гулящей девкой и тоже погибает Сенкевич не разъясняет причину их гибели, он коротко говорит, что старик "был несчастлив в детях", но не ясно ли, что молодых людей погубило ложное положение "благородных" прислужников, к которому легко привык "патриархальный" отец, что к гибели их привел мучительный контраст между привилегированным происхождением и действительным общественным положением?

Это не идиллия. Это - шляхетская выморочность.

Второй рассказ из этого цикла - "Ганя" - продолжает развивать ту же тему. Ганя - внучка Миколая, дочь его дочери. Господа приняли ее, сироту, под свою опеку, стали ее сажать с собой за стол, переселили из каморки, где она жила с дедом-лакеем, в комнату и начали обучать наукам - правда, сомневаясь, нужны ли они ей в том же объеме, что барским детям, потому что ведь лучшее, к чему ее надо подготовить, - это брак с непьющим и добропорядочным мелким чиновником. При этой не очень приятной оговорке надо все же признать, что поступок помещика в память о верном слуге - хороший.

Патриархальная идиллия? Да, пожалуй. Но она ведь развивается дальше.

Девочка подрастает и становится красивой девушкой, в нее влюбляются хозяйский сын, студент Генрик, и сын соседнего помещика, Мирза Селим. Первый из них сильно отравлен интеллигентской рефлексией, а второй горяч и полон непосредственности; оба - юноши благородные. Эти благородные соперники (в особенности рефлектирующий интеллигент) не останавливаются, однако, перед такими поступками, как подсматриванье, подслушиванье, подлые намеки и домашние допросы, пытка благодарностью, насильственный увоз. Девушка гибнет. Генрик спрашивает себя: "Думал ли я действительно о Гане, а не о себе? Нет... Мы с Селимом вырывали ее друг у друга, как заманчивую добычу, и в той борьбе, где хищники думали только о себе, больше всего пострадала она, хотя меньше всего была виновата... Весь наш шляхетский мир оказался для нее слишком суровым... Вина падала на весь наш дом..."

В рассказе "Ганя" есть очевидные, слабые стороны - прежде всего та сладковато-банальная поэтичность в описаниях любви, которую Щедрин высмеивал даже у И. С. Тургенева (под кустами сидят прекрасные помещицы, поджидая прекрасных помещиков); плохо обоснован и художественно груб чувствительный конец (Ганя идет в монашенки, отказываясь от замужества с кем-либо из претендентов, чтобы "не портить им жизнь"). Но все это относительно маловажно перед картиной неизбежной гибели Гани.

В этих двух рассказах ясно выразилась любовь Сенкевича к Тургеневу. Мы говорим не о сходстве некоторых слабых сторон литературной манеры, о которых только что упомянули, но, в первую очередь, о демократизме чувства и о чуткости к появляющимся в жизни новым человеческим типам, к новой психологии и новым взаимоотношениям, - о той способности, которая была необыкновенно сильно развита у Тургенева и отличала также Сенкевича. Плошовский (роман Сенкевича "Без догмата", 1889) был в польской литературе открытием, подобным открытию "Гамлета Щигровского уезда" в русской литературе; "Семья Поланецких" дает ряд переходных типов от земельно-аристократических жизненных принципов к капиталистическим, которые заставляют вспомнить о тургеневском Соломине и о других персонажах русской классики, отражающих внедрение буржуазности в дворянский образ жизни, мировоззрение и характеры. Речь идет не о прямом подражании - хотя и это было бы Сенкевичу не в укор, так как писатели, равные Тургеневу, естественно, оказывают влияние на больших писателей многих стран, - но о близости жизненного материала, вследствие далеко идущей, при всех различиях, общности русской и польской жизни. Отсюда и некоторая близость литературных героев и изобразительной манеры.

Повествователь в рассказе "Ганя", панич Генрик, - юноша умственно и телесно здоровый, сильный, но пораженный болезненной рефлексией. Нравственная бесхарактерность идет в нем об руку с беззащитностью перед влиянием любого человека, который может на него произвести впечатление своей убежденностью, отсутствием сомнений; но ничто, ни одна идея, ни одно чувство не оставляют надолго следа в этой размягченной, восприимчивой и бесформенной душе. Постоянная рефлексия только терзает его совесть, безрезультатно тревожит и вовлекает в неразрешимые противоречия чувство, извращает лучшие намерения. В уме панич Генрик произносит речи благородные и горячие, но с языка у него срываются слова холодные и неблагородные. Мы говорили уже, что поступки его редко доказывают реальность его вполне искренних чувств.

"Ни демократ, ни аристократ", - говорит Генрик сам о себе; не имея собственных взглядов, он все-таки ощущает необходимость примкнуть к каким-либо чужим. На короткое время его умом завладевает студент-репетитор чахоточный бедняк, фанатически преданный науке и "факту", то есть естественно-научному познанию мира, позитивист не в специфически польском, а в базаровском смысле слова. Но это влияние забывается очень скоро после разлуки с студентом. Тогда, спасаясь от самой себя, рефлексия хватается за шляхетские добродетели, но и это все рассудочно, неестественно, - так, старинная гордость не может у Генрика стать большим, чем простая обидчивость, и т.д. В конце концов у этого человека все становится фразой. Самые мучительные и острые чувства Генрика не имеют серьезного содержания, оставаясь все же мучительными для него. Сенкевич мало развил ту сторону этого общественного типа, которая относится к сознательным взглядам, и сосредоточил главное внимание на чистой психологии. Зато эта последняя раскрыта метко, описана картинно, и польская разновидность идеальничающего и постоянно срывающегося с высот юнца, вскормленного на лоне крепостного права, нисколько не становится менее интересной от того, что мы знаем столько ее русских образцов.

Есть в рассказе еще два близких русской литературе (специально - к Тургеневу) действующих лица. Одно из них - студент-репетитор, о котором мы упомянули; второй - Селим Мирза Студент, как было уже сказано, отчасти близок к Базарову и так же любит резко выражать свои взгляды, ужасая и возмущая консерваторов. Но какая разница! Политические убеждения и идеалы Базарова неопределенны, - однако его прямолинейный, но боевой материализм и безусловное отвращение ко всякой паразитарности есть недвумысленное объявление войны всему феодальному мировоззрению и феодальным порядкам, а его личное поведение имеет в себе этическое и эмоциональное содержание, которое так и рвется перерасти и оформиться в боевую демократическую программу. Не то студент в "Гане"; даже неопытные мальчики, восторженно внимающие его героически-трезвенным речам, чувствуют в нем что-то нравственно больное, надорванное, расслабленное, тоскующее по тем ценностям, которые программно им отвергаются. Не меньше, чем этот студент, отличается от своих русских собратьев Селим Мирза. Живой, веселый, непосредственный, умный, но мало рассуждающий, он - психологическая противоположность Генрику. Селим Мирза менее книжный и "культурный", более естественный, природный, цельный человек (это часто делает его также более благородным). Предпочтение, оказанное ему Ганей, вполне понятно - ведь в нем есть черты Инсарова. Недаром Сенкевич выбрал ему такую родословную: Селим Мирза - сын татарина и грузинки, темпераментный южанин, горячая кровь, неподатливая к польской обезличивающей цивилизованности того времени. Видно, умной, сердечной девушке Гане так же трудно было найти героя среди шляхетской и буржуазной интеллигенции в Польше, как Елене ("Накануне" Тургенева) среди буржуазно-дворянских интеллигентов в России. Но опять же, какая разница! Елена любит болгарина Инсарова не столько потому, что он человек решительный, человек действия, в отличие от рефлектирующих русских дворян-интеллигентов, а потому, что он - единственный человек среди всех, кого она знает, имеющий убеждения, высокую цель, которая ему дороже всего в жизни, дороже и самой жизни, - потому, что он революционер и демократ, борец за освобождение народа. А Селим Мирза - не революционер и не демократ; у него вообще нет взглядов, а только характер, только психология; в смысле жизненного содержания этот полонизированный татарин не представляет собой ровно ничего, - это лишь другая разновидность молодых людей из поколения, вскормленного на лоне крепостного права.

Вина ли это Сенкевича, его неопределенных половинчатых взглядов, сильно замешанных всяческим - социальным, политическим, религиозным, культурным консерватизмом? Отчасти так. Ведь во времена Сенкевича жила Ожешко, чьи произведения выражали в реалистических образах более демократические тенденции, и такая радикально-демократическая писательница, как Мария Конопницкая. Но для этого необходимо было обратиться к другой среде. А та шляхетская среда, в которой Сенкевич упорно искал идей и человеческих сил для возрождения польской общественности и культуры, к этому времени уже не давала необходимого жизненного материала. Писатель увлекающийся, нередко переходящий границы, в которых идеализация остается реалистической, но все же в основе своего таланта и своих литературных взглядов писатель-реалист, Сенкевич не нашел в современной шляхте народных героев, руководителей народа. Но зато, в согласии с жизненной правдой, он нашел интересные типы, ясно и определенно выражающие процесс быстрого скисания дворянской и буржуазной интеллигенции. И. С. Тургенев в своих политических взглядах также не шел дальше либерализма (то более близкого к демократизму, то более близкого к консерватизму), но, изображая "Гамлетов" и "лишних людей", он находил в русской действительности также и реальные типы решительных демократов, главным образом из разночинцев. Польская общественная жизнь конца 70-х - начала 80-х годов давала для этого, по-видимому, меньше возможностей, а польская шляхта этого времени таких возможностей уже не давала совсем.