Чтение онлайн

Шла география.

Учитель по географии Лев Семенович рассказывал о климатических условиях. Дюк слышал каждый день по программе "Время" под музыку Чайковского, где сейчас тепло, где холодно. В Тбилиси, например, тропические ливни. В Якутии - высокие деревья стонут от мороза.

Встать бы под дерево в своей стеклянной куртке. Или под тропический ливень - лицом к нему...

– Дюкин!
– окликнул Лев Семенович.

Дюк встал. Честно и печально посмотрел на учителя, прося глазами понять его, принять, как принимает приемник звуковую волну. Но Лев Семенович был настроен на другую волну. Не на Дюка.

– Потрудитесь выйти вон!
– попросил Лев Семенович.

– Почему?
– спросил Дюк.

– Вы мне мешаете своим видом.

Дюк вышел в коридор. На стене висели портреты космонавтов. Гербы союзных республик.

Дюк постоял какое-то время как истукан. Потом прислонился к стене и съехал, скользя спиной. Сел на корточки.

Из учительской с журналом в руке шла Маша Архангельская. Ее лицо светилось. Она двигалась как во сне - на два сантиметра от пола. Это счастье несло ее по воздуху.

Как она умела сливаться со своим состоянием. Дюк видел ее несчастной из несчастных. А теперь - самой счастливой из людей. А поскольку Виталька - гарантное несчастье, то она скоро вернется в прежнее состояние, и мелкие слезки снова посыплются по ее лицу, брови опять станут красными, а лоб в нервных точках.

Она будет перемещаться из счастья в горе и обратно. Может быть, это и есть любовь? Может быть, лучше горькое счастье, чем серая, унылая жизнь...

Маша заметила Дюка, сидящего на корточках.

– Что с тобой?
– нежно спросила она, как бы пролила на него немножечко переполняющей ее нежности.

– Ничего, - ответил Дюк.

Ему не нужна была нежность, предназначенная другому.

– Полкило пошехонского сыру, полкило масла и двадцать пачек шестипроцентного молока, - перечислил Дюк.

Продавщица - пожилая и медлительная - посчитала на счетах и сказала:

– Восемь рублей девять копеек.

– А можно я вам заплачу?
– спросил Дюк и протянул деньги.

– В кассу, - переадресовала продавщица.

Работала только одна касса, и вдоль магазина текла очередь, как река с изгибами и излучинами и ответвленными ручейками.

– Долго стоять, - поделился Дюк и установил с продавщицей контакт глазами. В его глазах можно было прочитать: хоть вы и старая, как каракатица, однако очень милая и небось устали и хотите домой.

Когда на человека с добром смотришь и нормально с ним разговариваешь, не выпячивая себя, не качая прав, то легко исполняется все задуманное, и не обязательно для этого быть талисманом. Добро порождает добро. Так же, как зло высекает зло.

Продавщица посмотрела на тощенького, нежизнеспособного с виду мальчика, потом обежала глазами очередь в кассу. Совместила одно с другим мальчика с очередью. И сказала:

– Ну ладно. Только без сдачи.

Дюк положил на прилавок восемь рублей двумя бумажками и десять копеек. Продавщица смела деньги в ладонь.

Из ладони - в большой белый оттопыренный карман на ее халате. И перевела глаза на следующего покупателя. На усохшую, как сучок, старуху.

– Пятьдесят семь копеек. Без сдачи, - сказала старуха и положила деньги на прилавок.
– Пакет сливок и творожный сырок.

Когда Дюк выходил из магазина, волоча в растопыренной авоське двадцать треугольных маленьких пирамид, торговля в молочном отделе шла по новому принципу, минуя кассу, в обход учета и контроля. Хорошо это или плохо, Дюк не задумывался. Наверное, кому-то хорошо, а кому-то плохо.

В дверях он столкнулся в Ларискиной мамой, соседкой тетей Зиной-той самой, у которой он не хотел бы родиться.

– Куда это ты столько молока тащишь?
– удивилась тятя Зина.

– А мы из него домашний творог делаем, - объяснил Дюк.
– Мама утром только творог может есть.

– Молодец, - похвалила тетя Зина.
– Маме помогаешь. Бывают же такие дети. А моя только "дай" да "дай".

Сейчас магнитофон требует. "Соню". А где я ей возьму?

Дюк не ответил. Нижняя пачка треснула под давлением верхних девятнадцати, и из нее такой беспрерывной струйкой потекло молоко, омывая правый башмак. Дюк отвел руку с авоськой подальше от джине, струйка текла на безопасном расстоянии, но держать тяжесть в отведенной руке было неудобно.

– Саша, говорят, что ты... это... забыты... это... забыла слово. Ну, навроде золотой рыбки.

– Кто говорит?
– заинтересовался Дюк.

Путь распространения славы был для него небезразличен.

– В школе говорят.

Дюк догадался, что Виталька сказал Маше. Маша - Лариске. Лариска тете Зине. А той только скажи. Разнесет теперь по всей стране. В "Вечерке" напечатает, как объявление.

Дюку льстило, что его имя муссировали в кругах, где лучшие мальчики катаются на катке с лучшими девочками, под музыку, скрестив руки перед собой.

– Ко мне знакомые приехали из Прибалтики, - сообщила тетя Зина почему-то жалостливым голосом.
– Мы у них летом дачу снимаем. Они хотят финскую мебель купить "Тауэр". А достать не могут.

– Английскую, - поправил Дюк.

– Почему английскую?
– удивилась тетя Зина.

– Тауэр - это английская тюрьма. Там королева Елизавета Стюарт сидела.

– А ты откуда знаешь?

– Это все знают.

– Может быть, - согласилась тетя Зина.
– Там стенка в металлических решетках.

– А зачем тюремные решетки в квартиру покупать?
– стал отговаривать Дюк.

– Помоги им, Саша. А? Я обещала. Лариска говорит, что ты благородный.

Дюк не знал про себя - благородный он или нет. Но раз Лариска говорит, со стороны виднее.

Согласиться и пообещать было заманчиво, но рискованно. Вряд ли директора мебельного магазина может устроить пояс с пряжкой "Рэнглер". Да и пояса нет. Сказать тете Зине: "Нет, не могу", - сильно сократить радиус славы. А слава - единственный верный и самый короткий путь к Маше Архангельской. Когда она убедится, что Виталька - гарантное несчастье, а Дюк - благородный и выдающийся, то неизвестно, как повернется дело.

– Они бы сунули, - доверительно шепнула тетя Зина.
– Но говорят: мы не знаем, кому надо дать и сколько. Они очень порядочные люди, Саша. Интеллигентные. Садом пользоваться разрешают. Огородом. Мы у них смородину рвали. Укроп.