Чтение онлайн

Некоторое время струны пели тихо и грустно. Но вот они заговорили явственнее, тревожнее. Бандурист произнёс убеждающе:

Снова запели струны, и до слушателей донеслись всплески катившихся по Уралу волн.

Пальцы проворно забегали по струнам. Словно в золотые трубы и серебряные литавры заиграли торжественный гимн:

Рядом со мной стояла русоволосая девушка с комсомольским значком на батистовой кофточке. Она слушала внимательно, устремив на бандуриста свои светлые большие глаза.

Старик негромко играл на послушной бандуре и повествовал:

…Поставив между ног бандуру, старик что-то тихо сказал седой старушке, сидящей рядом с ним. Та улыбнулась, достала из-за спины кошёлку, нагнулась к ней.

Люди смотрели на старика и молчали, не двигаясь с места, словно ожидали новой песни.

Вперёд протиснулся пожилой коренастый колхозник в новой сатиновой рубахе и хромовых скрипучих сапогах.

— Держи, старче, — проговорил он, извлекая из кармана деньги.

Бандурист проворно убрал руки к животу, к плетёному поясу, нетуго обхватывавшему его талию, и вежливо сказал:

— Мы ведь не нищие, не берём. Спасибо.

Колхозник хлопнул ладонями по бёдрам и с искренним недоумением спросил:

— Чем же прикажешь отблагодарить тебя?.. Анютка! — позвал он дочь, видимо что-то надумав и добродушно, широко улыбаясь. — Беги к возу и возьми у матери курицу. Да смотри самую крупную выбери. Живо!

Русоволосая девушка в батистовой кофточке проворно стала выбираться из толпы.

И тут все заговорили разом, расхваливая бандуриста. Высокая, сухощавая старуха, всхлипывая, рассказывала о своей молоденькой дочке, санитарке красноармейского полка, зарубленной колчаковцами в девятнадцатом году в Сибири.

Я присел на бревно рядом с бандуристом и спросил, откуда он.

— С Украины мы. У меня в Харькове сын работает на заводе, где трактора делают. А другой сынок у Чапаева служил. Его под Уфой убили…

Старуха подала бандуристу эмалированную кружку с молоком и ломоть калача. Завтракая, он продолжал:

— Такой обет я дал: до конца жизни в песнях возвышенных героев прославлять.

Он помолчал и, повернув в мою сторону лицо, просиявшее тихой, доброй улыбкой, ласково промолвил:

— Хороший у нас народ, гражданин товарищ. Песни любит страсть как! Так бы и пел и пел бы всё!

Опустился синий ласковый вечер, и в селе стало тихо. В летнюю пору в деревнях редко где зажигают огонь: взрослые ночуют на полевых станах, а детишки да старухи ложатся рано. Лишь в сельсовете да в правлении колхоза ярко светились окна.

Я только что вернулся с поля и, не заходя на квартиру, направился разыскивать скотный двор колхоза. Навстречу шёл бойкий вихрастый парнишка. Он вызвался проводить меня до скотного двора.

— А тебе кого там надо? — спросил он, ежеминутно поправляя спадавшие широкие и длинные, до пят, штаны. — Может, конюха Бузаева?

Я подтвердил, что иду к Бузаеву. Мальчишка хлопнул в ладоши и весело проговорил:

— Я так и знал! Бузаев-то мне дед! Да! Он у Чапаева служил. Пушками заведовал и сам стрелял. Не веришь?

Паренёк строго посмотрел на меня. Я взял его за плечо и сказал:

— Конечно, верю. Давай познакомимся. Как тебя зовут?

Мой новый приятель сразу смягчился и охотно ответил:

— Колькой!

А через минуту он уже задушевно выкладывал мне свои сокровенные мысли:

— Кончу десятилетку — в артиллерийскую школу пойду учиться. На командира выучусь, всеми пушками буду командовать, какие ни есть в армии. Как Чапаев!

По секрету Колька сообщил, что дедушка его знает интересную сказку про Чапаева, которую рассказывает очень редко и не всем.

Впотьмах подошли к скотному двору. За изгородью ржали и пофыркивали жеребята. Из растворенной двери конюшни светил бледный огонёк фонаря.

Колька громко позвал дедушку.

Фёдор Борисович подошёл неторопливым, твёрдым шагом.

Поздоровались. Я объяснил, зачем пришёл. Колька принёс «летучую мышь», и мы втроём уселись на завалинке.

Фёдор Борисович выглядел молодо. У него были быстрые, весёлые глаза и густая, мало поседевшая борода. Говорил он живо, образно, с врождённым юмором.

Записав его воспоминания о Чапаеве, я попросил рассказать сказку. Бузаев долго отказывался. Вступившийся за меня Колька тоже стал просить деда.

Наконец тот сдался.

— Ну, слушай, — улыбаясь, молвил Фёдор Борисович. — Да смотри всё запиши так, как говорить стану.

И он рассказал сказку про Чапаева.

И совсем не утонул Чапай в реке Урале, выдумка это. Урал он переплыл, не напрасно его хорошим пловцом считали, а белоказаки погоню за ним устроили.

Ловкий был Чапай!

Беляки за ним на конях, а он от них бегом да бегом по лесу. Пули свистели над его головой — он только нагибался, приседал да и снова летел вперёд.

Совсем было догнали Чапая. Да схитрил он. Спрятался в медвежью берлогу и сидит там. Белоказаки проскакали рядом — не заметили его, думали: вперёд убежал. А Чапай вылез из берлоги — и в сторону по спрятанной в кустарнике тропинке. Лес дремучий, и долго ли шагал Чапай, трудно сказать… Только когда он очутился на опушке, солнышко собиралось за край степи опускаться.

Огляделся Чапай и видит — вправо кибитка стоит, а по степи лошади пасутся. Пошёл он туда.

— Кто хозяин? — спрашивает.

Никто не отвечает. И кругом тишина. Слышно даже, как трава звенит и жаворонки в небе перекликаются.

Чапай опять спрашивает:

— Кто тут хозяин? Выходи!

Зашуршало что-то в кибитке, и вот из неё выполз дряхлый старик казах.

— Что, — говорит, — тебе надо, удал молодец?

Ему-то Чапай и рассказал, кто он такой.

— Я, — говорит, — Чапаев Василий Иванович, против белых борюсь, за свободную жизнь для трудового народа.