Чтение онлайн

Даже пристальное рассматривание этой большой (40x80 см) фотографии не дает оснований сомневаться в ее подлинности. И тем не менее это великолепно выполненная картина-коллаж, составленная из нескольких снимков. В этом нетрудно убедиться, прочтя записку Левицкого, в которой он, оговаривая условия съемки, раскрывает «технологию» ее изготовления. «Группа профессоров Университета из 45 человек, составленная из 3-х негативов по 15-ти или около лиц в одну группу, – пишет Левицкий, – 18-ти вершков длины и 91 1/2 вершка ширины при заказе экземпляров не менее числа снимавшихся лиц будет стоить… (Далее оговаривается финансовая сторона предприятия. – В. Н.) В эту сумму считается и снимок зала, который будет служить фоном».

Итак, как видно из записки, снимок должен был быть отпечатан с четырех негативов. Фотографу предстояло снять три отдельные группы, в каждой из которых портретируемых нужно было расположить в непринужденных позах, проследив за тем, чтобы они не повторялись и при составлении частей образовывали единую цельную картину, повторяющую композицию английской гравюры. Кроме того, нужно было совместить эту составленную из трех частей группу с фоном, постаравшись устранить неизбежно возникающие при раздельной съемке перспективные несоответствия.

Впоследствии окажется, что работа усложнилась и пришлось делать дополнительно еще несколько снимков, которые затем мастерски были смонтированы в один оригинальный позитив.

Уже зная замысел фотографа, я пристально разглядываю фотографию, нахожу границы предполагаемых групп, вижу некоторые несоответствия в масштабах, но стыков, следов склеек, ретуши или еще каких-то там дефектов разглядеть не могу. Коллаж выполнен мастерски, так что, не найди я записки фотографа, пребывать бы мне в неведении по поводу того, как сделан снимок.

Из записок Левицкого стало также ясно, почему возникли те несоответствия в масштабах нескольких фигур. Работа по изготовлению этой фотографии затянулась почти на два месяца. Вначале был сделан снимок зала, куда потом предстояло «усадить» группы профессоров. И хотя «технология» съемки была четко выверена и снимавшиеся точно в срок приезжали в ателье Левицкого, а именно там в одинаковых условиях были сняты три группы – отсюда и равномерное освещение, но нашлось несколько «недисциплинированных» человек, которые не успели сняться в срок.

А тем временем работа по изготовлению коллажа уже кипела, 27 февраля 1884 года Левицкий пишет Менделееву: «Как нарочно, вчера с раннего утра я занимался с художником окончательным расположением фигур и прилаживанием фона, теперь я вынужден переначать всю работу, потому что, говорят, прибывают еще 5 человек, что, откровенно говоря, нас крайне затрудняет… и может отозваться на всей группе, которая, вообще говоря, удалась превосходно».

Там же Левицкий предлагал свой вариант – снять «опоздавших» отдельной группой и скомпоновать с уже снявшимися. Но то ли из-за нехватки времени, то ли из-за боязни, что новая группа могла разрушить композицию гравюры-прототипа, пятеро профессоров были сняты отдельно и «поштучно» вмонтированы в общий снимок. Отсюда и некоторое несоответствие в масштабах – их головы вышли несколько крупнее остальных.

Ну и поделом им, пусть не опаздывают.

Дед мой был большим педантом, и поэтому между нами не было большой дружбы. Внешность его была весьма интересной – высокий, всегда подтянутый, несмотря на свои семьдесят лет, с идеально выбритой головой и аккуратно подстриженными усами, он всегда был подчеркнуто вежливым, чего требовал и от своих домочадцев. По утрам мы с братом обязаны были заходить к нему в комнату, чтобы сказать: «С добрым утром!» Постоянно куда-то опаздывая, я нередко забывал это делать. Комментируя очередной мой проступок, дед на чистейшем немецком языке произносил какую-нибудь нравоучительную пословицу или поговорку, которых знал невероятно много. Брат мой, более похожий на него характером, таким образом выучил немецкий язык. Я же запомнил всего одну из этих его сентенций, в переводе на русский язык она звучала примерно так: «Завтра, завтра, не сегодня – так лентяи говорят». И если раньше она была не более чем воспоминанием о детстве, то с годами до меня стал доходить смысл этого, в общем-то, не блещущего особой мудростью и изяществом немецкого изречения.

Вспомнил я все это в связи с тем, что из-за своей нерасторопности или из-за занятости какими-то более важными, как тогда казалось, делами так и не записал, как собирался, воспоминания известного ленинградского фоторепортера старшего поколения Александра Ивановича Бродского – отца поэта Иосифа Бродского.

Это был интеллигентный, тихий и одновременно очень активный человек. Многие годы, будучи уже больным и старым, он руководил факультетом общественных фотокорреспондентов при Ленинградском Доме журналиста. Иногда он приглашал и меня выступить перед его слушателями. Однажды после одной из таких встреч я проводил его домой. Расставаясь, он спросил о том, что я сейчас делаю. Я сказал, что только что отправил в редакцию статью о творчестве художника, ученого и фотографа Дудина, который, кстати, внешностью очень напоминал моего деда.

– Самуила Мартыновича? – удивленно спросил Бродский.

– Да, – ответил я.

– А я у него в университете учился. Он нам фотографию преподавал.

Вот тут-то настал черед удивляться мне. Несколько месяцев я по крупицам собирал материал о человеке, который еще в прошлом веке совершал первые экспедиционные поездки в Среднюю Азию, где составил уникальную вещевую коллекцию, ставшую основой среднеазиатского собрания Государственного музея этнографии народов СССР. Творческое наследие этого интереснейшего фотографа поистине бесценно: по его снимкам, сделанным на грани веков, ученые и сегодня продолжают изучать старый быт узбеков, туркменов, таджиков и представителей других национальностей. Об этом я читал в старых журналах, архивных документах, а тут рядом – человек, который его лично знал! Александр Иванович с радостью согласился рассказать мне о своем учителе. Мы договорились на завтра. Но на следующий день Бродский плохо себя чувствовал, потом я уехал в командировку, потом другие дела отодвигали мой визит к старому репортеру. А когда я наконец ему позвонил, мне ответили, что Александра Ивановича уже нет в живых.

С тех пор прошло несколько лет. Я узнал много нового о моем герое, но никогда уже не услышу того, что мог мне сообщить один из старейших ленинградских фоторепортеров. Поэтому в моем повествовании, возможно, будет отсутствовать личный момент, так как все, о чем я буду рассказывать, почерпнуто из разрозненных коротких заметок в научных журналах и из документов.

Я никогда не был в Средней Азии, но, если бы меня попросили о ней рассказать, я, наверное, многое смог бы поведать. Прочитанные в книгах истории нашли для меня зрительное воплощение в снимках Самуила Мартыновича Дудина, многие из которых стоят у меня перед глазами: узенькие улочки Самарканда, где ютятся лавки ремесленников, шумные восточные базары, великолепные мечети, павшие ниц верующие, уличные акробаты, конные соревнования, дервиши и гадальщики. Его бесчисленные фотографии – уникальная зрительная летопись быта Средней Азии на рубеже веков, но это не просто документальный этнографический материал. Многие из работ Дудина – истинные произведения художественной светописи. Если бы фотограф оставил нам после себя только одни эти снимки, то и тогда его вклад в науку и историю фотографии был бы заметен, но Дудин, кроме всего прочего, был ученым-этнографом, художником, путешественником, крупным специалистом по прикладному искусству.

Самуил Мартынович Дудин родился в 1863 году в местечке Ровное Херсонской губернии, в семье сельского учителя Мартына Тихоновича Дудина. С детства у него проявился интерес к изобразительному искусству. Под впечатлением рассказов отца – отставного солдата – он рисовал сцены из военной жизни. Эти полные фантазии изображения то и дело появлялись на спинке деревянного дивана, на сундуке, скамейках, глиняном полу, за что, естественно, будущему художнику и фотографу доставалось от матери. После окончания начальной школы Дудин поступил в Елисаветградское реальное училище, где очень тесно сошелся с кружком украинской «громады», занимавшейся главным образом культурно-просветительской работой среди крестьян и сельской интеллигенции. Это было либерально-национальное объединение с народническими симпатиями. Поначалу члены кружка устраивали чтение литературы по общественным вопросам, затем появились революционные книги и брошюры. Дудин, одинаково хорошо владевший русским и украинским языками, занимался переводами. Кружок быстро активизировал свою деятельность, вступил на путь широкой пропаганды. Появился гектограф, стали печататься листовки, которые распространялись среди населения.

В 1882 году их кружок примкнул к харьковской группе «Народной воли» и получил название «Елисаветградский кружок саморазвития». Активная его группа, куда входил и Дудин, устраивала вечера, посвященные различным революционным датам. Дудин, как хороший художник, был привлечен к изготовлению оригиналов прокламаций для печати. Зимой 1883 года он становится руководителем группы, занимавшейся подготовкой оружия, и в частности разрывных устройств. Народовольческое направление кружка не устраивало Дудина, серьезно изучавшего Маркса, делавшего из его работ пространные выписки. Активно обсуждалась возможность построения социализма. Внедрение провокатора разрушило их далеко идущие цели. Летом 1884 года начались аресты. Ученика выпускного класса Елисаветградского реального училища Самуила Дудина забрали одним из первых.