Чтение онлайн

Барабанный бой и голос капитана разбудили меня на рассвете. Я вскочил и, к изумлению своему, почувствовал, что от вчерашней моей усталости не осталось во мне ни малейшего следа. Сила и бодрость опять возвратились. Одна лень потягивала мои руки и растворяла настежь мой рот, но холодная вода вскоре прогнала и это, и я по-прежнему пустился в поход. Только, пользуясь вчерашним уроком, я никогда уже более не уходил вперед, а смиренно следовал при своем взводе, досыпая на ходьбе до первого привала те часы, которые похищаемы были у меня ранним вставанием. Не подумайте, господа читатели, что фраза: «досыпая на ходьбе» – какая-нибудь риторическая фигура или острота. Нет, клянусь вам, что после сильного перехода, когда не успеешь хорошенько выспаться, встанешь рано, освежишься кое-как, чтобы выступить в поход, то после, идучи в рядах своего взвода, поминутно засыпаешь на ходьбе, видишь сны, спотыкаешься, просыпаешься и вновь погружаешься в сон. Спросите у армейских фронтовых офицеров. Это со многими бывало.

Вторая дневка была в Луге. Примечательного ничего не случилось. Но зато третья очень памятна. Это было у Феофиловой пустыни. Тут мы в первый раз услыхали о взятии французами Москвы!! Напрасно стал бы я стараться передать читателю то ужасное впечатление, которое произвело над нами это известие. Чувство это невыразимо. Совершенное уныние овладело нами. С каким-то грустным равнодушием, с какой-то безмолвной тоской смотрели мы теперь на будущее. Нам казалось, что все уже погибло, что война не имеет уже другой цели, кроме последнего, отчаянного усилия умирающего, кроме конечного истребления остальных русских. До этих пор мы мечтали о славных подвигах; теперь вся перспектива нашего воображения ограничивалась смертью. Окончились шумные наши беседы на ночлегах; молча сходились мы теперь друг с другом, молча пожимали друг у друга руки и, покачав головами, молча отирали навернувшуюся на глазах слезу. Более всего боялись мы унизительного мира, смерть казалась нам гораздо предпочтительнее.

С этими-то тягостными чувствами продолжали мы поход. До Великих Лук ничего примечательного с нами не случилось. Тут приказано было остаться на два дня, побывать всем в бане; исправить всю амуницию и приготовиться на долгую бивачную жизнь. Тут в первый раз услыхали мы о французских мародерах, от которых в Ильинскую пятницу почти весь город бежал. Тут нашли мы в жителях самый радушный, самый бескорыстный прием. Ни за что не хотели с нас денег брать. Мне нужно было купить несколько фунтов сахару. Купец отвесил и очень огорчился, когда я спросил, сколько ему следует? «Да за что ж, братец, я даром-то возьму у тебя?» – «За то, что вы наши защитники, наши спасители!» – «Да ведь если все твои защитники придут брать у тебя товар без денег, так у тебя ничего не останется». – «Да ведь я, батюшко, не один и в городе; нас много – и мы до вашего прихода положили между собою не брать с вас ни за что денег. На мое счастье вы пожаловали, и я рад служить такой малостью вашему благородию!» Я взял и поспешил домой, чтоб рассказать всем об этом патриотическом бескорыстии целого города, но мое известие было уже не новость. Многие прежде меня испытали то же, и к чести всего ополчения должно сказать, что никто в эти два дня не просил себе ничего в запас, а довольствовался радушным угощением жителей. 26-го сентября выступили мы из этого походного Эльдорадо, чтоб долго, долго не лежать на постели, не спать под крышей, не сидеть за столом, не раздеваться, не есть и не пить вдоволь. До сих пор после каждого перехода привыкли мы к вечеру у каждой деревни встречать наших квартиргеров. В этот день нашли мы их в обширном поле, с одной стороны омываемом озером, а с другой увенчанном густым лесом. «Где же наш ночлег?» – спрашивали мы на перерыв у квартиргеров. «А вот где», – отвечали они и указывали на поле, утыканное колышками. Эти колышки была, разграниченная межа между ночлегами разных дружин. Только что разместили всю колонну, отрядили тотчас по взводу в лес, и пошла стукотня, треск и ломка. Запылали костры, повесили котлы, начали вынимать провизию, и, благодаря русскому досужеству, чрез час несколько сот плетеных шалашей красовались уже на пустынном поле, а чрез час потом и весь лагерь спал русским, богатырским сном. Иные спали, правда, беспокойно часто просыпались и выползали из шалашей, чтобы погреться у костров, поддерживаемых часовыми; что ж до меня касается, то молодость и вовсе не сибаритская дотоль жизнь усыпила меня наилучшим образом без просыпа до утра. Неугомонный барабан поднял нас на рассвете. Мы вскочили, побежали к озеру помыться, перекреститься, затянули ранцы – и по вторичному барабану пустились далее. На другой день – такой же ночлег; на третий судьба нас еще раз побаловала. Первый литовский город Невель принял нас под свои крыши для ночлега и дневки. Но какую жестокую разницу нашли мы в чувствах и приеме жителей! Правда, и здесь не требовали с нас денег; да зато ничего и не давали. Обыватели косились на нас и спрятали провизии свои в подвалы; купцы заперли лавки; одни космополиты-евреи бегали вокруг нас, уверяли каждого в неизменной своей преданности к России и выманивали у нас последние деньги.

Выступя из Невеля, очутились мы в новом мире. Переходы наши были уже совершенно на военной ноге. Авангард, патрули, при каждой бригаде артиллерия с зажженными фитилями, кавалерийские разъезды, словом, все предосторожности, доказывающие близость неприятеля. Но где же он? Сердца наши так и кипели нетерпением крикнуть ему наше молодецкое ура!

30-го сентября пришли мы к мызе Краснополье и на обширных лугах, омываемых рекой Дриссою, расположили свои биваки. Тут пробыли мы трое суток, потому что мост чрез Дриссу был сожжен нашими партиями в то время еще, как опасались отступления графа Витгенштейна. В самую первую ночь случилась со мной неприятность. Когда дружина наша поместилась на биваки, то меня отправили к ближнему озеру со взводом нижних чинов содержать пикет. Подполковник, старый служивый, отправляя меня, полагал, что я, верно, знаю, что значит пикет и какой церемониал бывает при встрече рундов? Я же с полной невинностью думал, что ночевать все равно у озера или на пашне. Солдаты мои развели огонь, построили мне шалаш; я поужинал гречневой размазни, развязал шарф, скинул ранец и преспокойно улегся спать. Но еще не успел я и задремать, как унтер-офицер прибегает ко мне с восклицанием: «Ваше благородие! рунд идет!» – «Ну, так что ж?» – отвечал я, потягиваясь. «Да надо принять его», – продолжал он. «Милости просим», – сказал я и, надевши фуражку, выполз из шалаша. Вдруг слышу очень неучтивые крики и вопросы: где? кто караульный офицер? – и передо мной очутился какой-то генерал, который обходил рундом, чтоб видеть нашу исправность. «Что это значит? где вы, сударь, были? так ли встречают рунд? Да как вы смели снять шарф и ранец?..» и прочие ласковые вопросы посыпались на меня с милостивым обещанием меня арестовать. Я хотя и не понимал своей вины, но по-русски отмалчивался. Видя мою безответную боязливость, генерал догадался, что все это для меня арабская грамота, и, спрося о моей фамилии и дружине, потребовал, чтобы я ему повторил инструкцию, данную мне тем, кто меня сюда поставил. Очень невинно отвечал я ему, что никакого наставления не получал, а подумал, что сегодняшний ночлег похож во всем на прежние, где мы во время ночи ничего не были обязаны делать. Генерал улыбнулся, успокоился и послал за моим подполковником. Бедному старику досталось за меня порядочное головомытье – и тем все кончилось. Тут уже я половину ночи провел, чтоб у старого армейского унтер-офицера выучиться всем тайнам военной науки, употребляемым при встрече рундов. И второй рунд был уже мной принят со всеми церемониальными приемами. После того унтер-офицер сказал мне, что больше никто не придет и можно уснуть до утра, чем я и воспользовался с особенным удовольствием.

4-го октября выступили мы из Краснополья по новым мостам, построенным в эти дни нашим ополчением. В первый раз увидели мы здесь начальника ополчения сенатора Бибикова, который, выступя из С[анкт]-Петербургу 3-го сентября с 1-ю колонной, шел с ней другой дорогой (чрез Псков и Себеж) и только здесь соединился с нами. Он сам командовал выступлением в поход и был очень доволен нашей исправностью, потому что мы во всю дорогу, на самом марше, делали разные эволюции и построения колонн. В последние два дня пребывания нашего в Краснополье шел проливной дождь, и бивачные наши шалаши были от него самой худой защитой. Мы все это время обсушались кое-как у огней, но это была работа Пенелопы: что обсыхало с одной стороны, промокало в то же время с другой. Утро выступления из Краснополья было ясное и теплое. Пройдя 11-ть верст, сделали мы привал у разоренной корчмы, отслужили молебен, выслушали речь командующего генерала о близости неприятеля, прокричали ему ура! и пошли далее. Отойдя еще 6 верст, вдруг велено было остановиться и расположиться на биваках у озера. Октябрьский дождь снова полил на нас, – мы спешили состроить себе шалаши и рассчитывали, что обсушимся и отогреемся у костров. Не тут-то было! Неприятель был не далеко; он не должен был знать о существовании и приближении нашей колонны, и потому не велено было и огней разводить. Это уже было очень неприятно! Другая столь же сильная неприятность состояла в том, что обозы наши остались в Краснополье и мы вместо обеда и ужина закусили черствыми черными сухариками, которые были у солдат в ранцах, размачивая их в озерной водице. В довольно грустном расположении духа улеглись мы на ночь в шалаше, навалив на него сверху как можно больше ветвей с листьями, чтобы дождь не протекал, сделав внутри шалаша точно такую же подстилку; а как природа всегда свое возьмет, то, повздыхав несколько минут, заснули и мы. Новая неприятность разбудила нас часа за два до рассвета. Дождь, не перестававши лить во все время, образовал из всего пространства наших биваков озеро – и вода подмыла наши шалаши и подстилку. Это было самое тягостное ощущение. Бок, на котором кто лежал свернувшись, очутился в воде и промок до тела. Лихорадочная дрожь прогнала сон, и помочь было нечем. Глубокая тишина окружала лагерь; ни погреться, ни обсушиться, ни даже выйти походить и согреться ходьбою невозможно, потому что сверху дождь, а снизу вода до полколена. Остаток этой ночи был самый тяжелый изо всего похода. (В 1813-м году, когда весной шли по Пруссии, то от разлития рек по низменным местам был один переход, что вся колонна шла в воде по колено более мили, но тогда все это время солдаты и офицеры не переставали смеяться и шутить. Все знали, что ввечеру и согреются, и обсушатся, и плотно поужинают.) На рассвете барабану некого было будить: все давно уже не спали; не нужно было мыться – все были вымыты с ног до головы, бесполезно было думать о завтраке – есть было нечего! Как милости божьей ждали мы второго барабанного боя, чтоб собираться в поход, но на этот раз и барабан нам изменил; ожидание было тщетно! Из главной квартиры прислано было приказание: оставаться на месте впредь до распоряжения. Это был последний удар. Чрез час судьба улыбнулась мне. Я был послан в арьергардный пикет. Это было на большой дороге, где вместо воды была только грязь и где, следственно, можно было поразгуляться. Помня свою пикетную неудачу в Краснополье, и я потребовал инструкции, и мне сказали, чтоб никого без строгого допроса не пропускать по дороге, донося тотчас же по команде. С облегченным сердцем от ночных страданий, отправился я на свой пост и очень важно начал уминать грязь по дороге, спуская острием шпаги воду из луж в канаву. В этом смиренном занятии, которое меня развлекло и рассеяло печаль, прошло несколько часов. Наступил час обеда, и солдаты принялись доедать последние остатки взятого ими запаса сухарей. Я разделил их скромную трапезу, а для сварения в желудке принялся опять потом утаптывать свою дорожку. Не знаю отчего, только этот день был самым дражайшим в моей жизни. Поминутно поглядывал я на своего серебряного Вальтера, – стрелки не подвигались вперед. Вдруг около сумерек увидел я скачущих по дороге всадников и, разумеется, остановил их. Это был русский офицер в сопровождении двух казаков. Он был очень недоволен и остановкой, и моими расспросами. Вместо того чтоб отвечать мне, он сам меня стал расспрашивать, кто мне приказал останавливать в арьергарде и т. п. Покуда продолжались наши разговоры, явился и дежурный по цепи, который повторил приехавшему мои же вопросы. Видя, что от нас даром не отделаешься, он объявил, что едет от графа Витгенштейна к генералу, командующему нашей колонной, с приказанием немедленно выступить и объявить солдатам, чтоб они готовились завтра к сражению. Как сумасшедшие бросились мы обнимать офицера и казаков, и тотчас же пропустили, не давши никому знать. Оставя свой пикет, бросился я к своей дружине и с неописуемым восторгом объявлял всем слышанную радость. Все встрепенулись. И дождь, и голод, и вода, и бессонница – все было забыто в одну минуту. Все поздравляли друг друга; все засуетились и, прежде чем пришло приказание от генерала готовиться в поход, весь лагерь по моей милости стоял уж под ружьем. Могло бы мне, правда, и за это достаться, но в это время все забыли о подобных упущениях.

Наконец мы вышли из этого адского места и с наступлением темноты пустились в путь. Не велено было ни петь, ни шуметь, ни громко говорить, но мы шепотом изъявляли друг другу свою радость и, несмотря на грязь и темноту, в три часа сделали 15 верст. Издали еще видно нам было на небе какое-то зарево и мы все ближе и ближе к нему подходили. Наконец в 9-ть часов вечера пришли мы к селу Юревичам, где на обширнейшей равнине расположен был на биваках корпус генерала Берга, составлявший 1-ю линию войск графа Витгенштейна. Сколько раз мы уже сами стояли на биваках и грелись у горящих костров без малейшего внимания на картину, нами представляемую. Тут же величественный вид этого благоустроенного корпуса, эта необозримая равнина, усеянная пылающими кострами, это великолепное зарево, борющееся с темнотой октябрьской ночи, эта многочисленная артиллерия и кавалерия, этот гул, шум, говор, движение, жизнь – все поразило нас, все объяло наши сердца каким-то новым чувством, в котором мы сами себе не могли отдать отчета. Нас тотчас же разместили по тем полкам, с которыми мы на другой день должны были действовать в сражении; армейские обер-офицеры приняли нас радушно. Вид, речи, приемы, их рассказы о прошедших битвах, остроты, анекдоты – все было для нас ново. С робостью и неловкостью новичков обходились мы с ними и отвечали на их расспросы. Впрочем, все это продолжалось недолго. Все должны были заняться приготовлением к битве. Солдаты стали чистить оружие и амуницию, а мы, посушась у костров, свернулись на голой земле, кто где пришелся, и сладко уснули. Предстоящее сражение всякому из нас мечталось во сне, но для многих это был последний сон в жизни.

С рассветом (6-го октября) проснулись мы. Утро было пасмурное, но без дождя. С молчаливым благоговением становились все в колонны и по команде выступали по назначению. Наша дружина была последняя. Ей было назначено с Воронежским полком идти от Юревич влево лесом и прикрывать 24 орудия. Едва выступили передовые колонны по большой дороге, как начались выстрелы. Это уже было начало кровопролитного дня. Передовые посты неприятельские, не ожидая столь сильного нападения, были смяты и быстро отступали, отстреливаясь. Покуда мы шли по равнине, мимо нас поминутно проносились кавалерийские отряды, и свои, и неприятельские. Это была рекогносцировка, которую наша кавалерия отражала, и мы на все это смотрели с любопытством, не принимая никакого участия; и не воображая даже, что около нас происходит уже начало сражения. Вскоре вступили мы в лес. Грязь была по колени; дорога ужасная, едва проходимая; лошади не в состоянии были везти орудия – и мы, разумеется, сами принялись тащить их. Эта проселочная дорога была не более 8 верст до равнины, на которой лежит Полоцк и на которую мы должны были явиться с нашими орудиями, – но мы целые четыре часа бились с ними по грязи и по кочкам, покуда вывезли их к опушке леса. Все это время слышали мы издали сильнейшую канонаду, и сердце разрывалось от нетерпения. Мы воображали, что город возьмут без нас и что мы уже опоздаем. В одном перелеске нашли мы только что оставленные французские биваки и остановились тут отдыхать. В первый раз еще удалось нам видеть землянки, отделанные для долговременного военного житья: рамы, двери и даже камельки, столы, стулья, диваны, зеркала. Все это было набрано французами в разоренных ими поместьях и, по расчету их, верно, назначено было на зимовку. Вышла небольшая ошибка. С утра 6-го октября они уже больше не видали этих роскошных жилищ.

Около 12-ти часов явились мы наконец у опушки леса и, сдавши наши орудия, прилегли в кустах для отдыха. Тут в первый раз в жизни увидел я ужасное действие ядра. Чья-то несчастная лошадь лежала невдалеке, и обе передние ноги ее были оторваны. Нельзя было без величайшей жалости смотреть на это бедное животное, которое с каким-то отчаянием лизало текущую из ран кровь. Не долго дали нам отдохнуть. Воронежский полк, составлявший нашу первую линию, двинулся вперед, а мы все еще остались на время в резерве. Заметя нашу новопоявившуюся из леса колонну, неприятель направил на нее несколько орудий с кирпичных батарей (он превратил кирпичный завод в сильное полевое укрепление, употребя кирпичи на сделание шанцов и брустверов). Вдруг одно ядро прожужжало над нашими головами и позади колонны врылось в землю. Все мы как будто от волшебного жезла присели. Какое-то непонятное чувство стеснило грудь. Лихорадочная дрожь пробежала по жилам. Все с недоверчивостью взглянули друг на друга и, внутренне стыдясь своей слабости, каждый хотел ободрить другого. Вдруг еще другое ядро, и то же движение. Полковник с сердцем стал увещевать нас, что эти поклоны и неприличны, и бесполезны. Не помню, при котором ядре мы его послушались, но всякое, однако, производило в сердцах наших очень неприятное чувство. До сих пор все это еще была игрушка, вдруг одно ядро попало в ряды и вырвало двух солдат. Эта минута, это впечатление были самые тягостные, нам не дали, впрочем, времени обдумать психологически нашего положения. Прискакавший чей-то адъютант приказал полковнику двинуться вперед на подкрепление Воронежскому полку… и повел нас против неприятеля. Эта первая попытка была очень неудачна; мы не далеко ушли. Не успели мы пройти и ста сажен, как три батареи, бог весть откуда, начали нас приветствовать с разных сторон и ядрами и картечью! Минут пять шли мы еще вперед с какой-то опьянелостью и бесчувственностью, вдруг, как и от чего не знаю, только весь фронт не выдержал, дрогнул и бросился назад. Не прежде как у опушки леса остановились все и с недоумением стали посматривать друг на друга. Этот первый подвиг не лестен был ни для кого. Полковник бесился, ругался, бил солдат своей саблей и командовал: «Стой, равняйся!» – кое-как образумились все. Чувство стыда возвратило к долгу. Все наперерыв стали ободрять солдат, и снова весь фронт двинулся вперед уже ровно и решительно. Снова принялись нас осыпать с батарей, но на этот раз сердца скрепились, и вся дружина медленно подвигалась вперед. Тут влево от себя увидали мы тихо и стройно отступающих воронежцев и догадались, что мы перед этим тоже отступали, но уже слишком быстро. Пропустя мимо себя свою первую линию, мы заметили вдали подвигающихся вперед неприятелей, остановились и начали перестрелку. С четверть часа продолжалась она, и тут я в первый раз услышал музыку Карла XII. Свист пуль около ушей не производил уже большого впечатления. Но зато действия их были очень заметны. Поминутно солдаты и офицеры выбывали из фронта, а иные и на месте ложились. Между тем неприятель во время самой перестрелки все более и более к нам приближался, потому что наша стрельба, как кажется, не очень была для него убийственна. Вдруг полковник скомандовал: «Прекратить пальбу! Офицеры, за фронт! на руку! скорым шагом, марш, марш! ура!» Это наконец было по-русски; наконец мы очутились в своей сфере. Грозная и веселая минута! Быстро пошагали мы навстречу неприятелю и вместо скорого шага бежали уже бегом. Неприятельский фронт не устоял, дрогнул и, не дождавшись нас, пустился со всех ног отступать; точно так же, как недавно мы отступили. На минуту остановил нас полковник, выровнял, приказал не бежать, а идти как можно ровнее и, не видя пред собой неприятеля, который укрылся в кирпичные шанцы, решился штурмовать их. Веселая наша победа нам очень понравилась, мы забыли и ядры, и пули, и первый страх; разговорились между собой, расшутились и с дружным криком ура! пошли на кирпичные шанцы, из-за которых нас порядочно осыпали. Помню, что в это время подле меня один славный удрядник, заряжая на ходьбе ружие (как говорил он: на всякий случай), поражен был пулей прямо в лоб между бровей в ту минуту, как откусывал свой патрон, чтоб сыпать на полку, и упал навзничь, держа еще в губах недокусанный патрон. Что ж? Я первый, который так недавно почти до слез был тронут страданием умирающей лошади, я расхохотался над торчащим во рту патроном, и все бывшие вокруг меня солдаты и офицеры разделяли мой смех. Странная человеческая натура! Как скоро, как легко приучается она к страху и страданиям. Скоро дошли мы и до кирпичных шанцов. Тут-то, воображали мы, будет резня и кровопролитие! Ожидание наше вовсе не сбылось. Шанцы достались нам очень дешево. Прежде чем мы дошли до них, добрая наша артиллерия, которую мы недавно с таким усердием на себе по грязи тащили, дружески отплатила нам за этот труд. С первого своего появления обратила она огонь свой на эти батареи и шанцы и так хорошо действовала, что когда мы явились, ни орудий, ни солдат уже тут не было. Видны только были одни остатки, ужасного действия нашей артиллерии. В самом деле, это была престранная мысль со стороны неприятеля: устроить брустверы из кирпичей. Временной защитой от напора пехоты могли они еще служить, но при первом усиленном действии артиллерии эти же самые кирпичи, раздробляемые 12-фунтовыми ядрами, разлетались вдребезги и убивали собственных своих солдат. Доказательство этого видели мы, вступя в оставленные шанцы: груды неприятельских трупов лежали по всему пространству бывшего завода; мы очень были уверены, что в смерти всех этих убитых мы совершенно были невинны.

Как бы то ни было, но мы взяли эти шанцы и очень были довольны своим подвигом. Здесь мы отдохнули с 1/4 часа. Кажется, полковник, не имея дальнейшей инструкции, сам не знал, что ему делать? Тут стали мы очень спокойно осматривать поле сражения, и оно предстало нам во всем великолепии.

День был ясный, светлый. Густые облака порохового дыма величественно носились над сражающимися. Поминутно слышны были отголоски русского ура! Массы кавалерии носились по обширной равнине взад и вперед. Вправо от нас был какой-то загородный костел, превращенный тоже в сильнейшую крепость, вооруженную на все стороны многочисленной артиллерией. Влево довольно большое озеро – а за ним необозримое поле. Впереди нас город Полоцк – цель наших трудов и крови. Перед ним мелкая речка Полота, текущая в глубоком и крутом овраге, чрез который было два только моста: по Себежской дороге и со стороны Витебска. Несколько времени любовались мы этой великолепной картиной, не понимая, впрочем, какие массы около нас двигаются? Куда и для чего они направлены? и на чьей стороне успех сражения? Наконец увидели мы с нашей стороны близко к нам идущую колонну. Мы вышли из шанцов. Это была 6-я дружина, идущая испытать первый неприятельский огонь. К чести ее должно сказать, что хотя какое-то недоумение и робость видны были на лицах всех воинов и офицеров, но они мужественно шли вперед и не собирались отступать по-нашему. Но в эту минуту мы уже забыли свою первоученку, а видели в себе победителей баварской колонны, бежавшей от наших штыков, и завоевателей кирпичных шанцов. А потому-то мы и ободряли мимоидущих и над иными (виноваты!) даже подсмеивались. Особливо один офицер, из немцев, очень был забавен. Идя на правом фланге своего взвода, он, слыша свистящие около него пули, отмахивал их всякий раз рукой, а при грохоте ядра приседал почти до земли. Давно ли еще и сами мы то же делали, а теперь все это казалось нам очень забавно!

«Что вы тут делаете? – сердито закричал нам какой-то адъютант, увидавший наше смирно-наблюдательное положение. – На Воронежский полк опять напирает превосходный неприятель, а вы тут стоите сложа руки!» Полковник наш отвечал ему что-то и после короткого с ним объяснения о дальнейших действиях свернул нас в густую колонну и повел влево, где мы издали уже видели сильную перепалку. Около полуверсты надобно было идти до нашего воронежского принципала, который отстаивался чудесным образом от баварской колонны, бывшей, по-видимому, вдвое его сильнее и напиравшей на него самым наглым образом. По дороге приветствовали нас с какой-то неприятельской батареи картечью и, верно, это понудило полковника, чтоб дать меньше цели, развернуть нас опять в линию. Вскоре мы соединились с Воронежским полком, и наше прибытие придало ему духа. Мы примкнули к правому их флангу и с жаром принялись за перестрелку. Несколько времени шла эта обоюдная работа с изрядным успехом, с той разницей, что мы стояли на месте, а баварцы все ближе и ближе к нам подвигались. Вдруг увидели мы, что они, прекратив огонь, идут на нас в штыки. Эта наглость удивила нас. Полковник в ту же минуту выровнял и сомкнул наш фронт, скомандовал «на руку» и, не выжидая неприятеля, велел дружно и сильнее ударить на него. Раздалось привычное ура! фронт наш двинулся; офицеры отошли за фронт и обходили свои взводы, уговаривая солдат не робеть. На этот раз баварцы не оробели, а с дерзостью шли на нас. Чрез несколько минут оба фронта сошлись и началась рукопашная. Наши солдаты были сильнее, смелее, но неопытнее. В жару свалки они в разных местах расстроили нашу линию, и человек 20 баварцев вдруг прорвались сквозь наш фронт. Офицерская шпага была вовсе не равным оружием противу их штыков. Некто офицер Леонтьев был первой жертвой этого неравенства: несколько штыков в грудь повергли его на землю без чувств. (Он выздоровел впоследствии и говорил, что это было самое неприятное чувство, когда холодный трехгранник лезет в грудь.) Подполковник наш, почтенный 60-летний старик, будучи пред этим ранен картечью в ногу и оставшийся, однако же, во фронте, был сбит с ног ударом приклада в голову. Упав на землю, выругал он баварца сильными русскими словами и лежа защищался еще шпагой от штыков. Все это продолжалось, однако, не более двух минут. Прорвавшиеся баварцы были все переколоты, линия по возможности сомкнута, а минуты чрез две и вся баварская колонна опрокинута. Не слушая команды, бородатые наши герои пустились за ними бежать и продолжали колоть. Больших усилий и даже ударов стоило полковнику остановить и собрать этих храбрецов, тем более что в эту минуту, верно, командующий линией Кор-де-Батайль выслал кавалерию (ямбургских драгун), чтоб довершить поражение опрокинутой баварской колонны. Остановясь снова в бездейственном положении, полковник ждал инструкции дальнейших действий и получил приказание, свернувшись в густую колонну, отойти с Воронежским полком за выстрелы к резерву, а выслать только из полка и из дружины по взводу в стрелки, для наблюдения за неприятелем. Вызвали охотников, и из дружины пошел я и Гротен. У нас было до 90 человек стрелков, и мы, перекрестясь, пустились вперед врассыпную. На этой обширной равнине, где на 10 верстах происходило сражение, нас никто и не заметил. Битва кипела вправо от нас, и мы, подойдя к цепи неприятельских стрелков, стали с ними очень дружески перестреливаться, не делая много вреда друг другу. Товарищ мой шел все со мной. Он был сын богатого купца и, рассуждая теперь со мной на досуге, просил меня, что, если его убьют, то вынуть у него бумажник и золотые часы. Не успел еще он и вымолвить своего желания, как пуля попала ему прямо в лоб, и он пал подле меня. С горечью посмотрел я на него, покачал головой и, забыв его приказания, отрядил двух солдат, чтоб отнести его к нашей колонне. Происшествие это сильно поразило и огорчило меня; я побежал ко всем моим стрелкам и толковал им, что надо неприятелю отплатить за смерть нашего товарища; они меня послушались, и мы с яростью бросились вперед на перебегающие кучки неприятельских стрелков. Прорвавшись, разумеется, сквозь их цепь, мы добежали до какой-то батареи, которая нас не удостоила ни одним выстрелом, но как пред батареей был ров и палисады, то мы и советовались с старым армейским унтер-офицером, что нам делать? «Нас, ваше благородие, слишком мало; нас перебьют здесь даром. Воротимся-ко к нашей колонне. Это будет здоровье». На этот раз и я его послушался, и мы той же дорогой, и довольно быстро, стали отступать. Вдруг увидели издали огромную черную массу неприятельской кавалерии, несущуюся по нашему направлению. Мы тотчас же повернули вправо и успели добежать до пустых кирпичных шанцов (которые уже известны читателю). Тут тыл наш был обеспечен, но мы вместо того, чтоб спрятаться за шанцы и притаиться, выстроились в кучку впереди и ожидали, что будет. Минуты чрез две поравнялась с нами и кавалерия, которую мы издали увидали. Это были французские латники. Солнце ударяло прямо в их латы, конские хвосты развевались от их шлемов, земля дрожала от топота их коней – словом, это был великолепный вид. Дорого заплатил я за удовольствие этого зрелища. Вся эта огромная масса (не знаю, против чего направленная) неслась мимо нас, не обращая на нас ни малейшего внимания, кроме презрительных взглядов, изредка нас приветствовавших. Но мне показалось неприлично видеть неприятеля и не стрелять по нем. Я скомандовал своему войску, и оно с жаром принялось за дело. Эти внезапные выстрелы изумили кавалеристов. Они приходились им во фланг и многих уже ссадили с коней. Впрочем, они продолжали свой путь, грозя нам палашами, мы продолжали им отвечать пулями, внутренне радуясь, что успели истребить с полсотни неприятелей, которые нам ничего не могут сделать, потому что имеют другое назначение. Вся колонна их уже почти проехала, вдруг с некоторым беспокойством увидели мы, что задние эскадроны остановились и, поворотя к нам, стали объезжать нашу кучку. Мы все-таки продолжали стрелять. Ругая нас без милосердия, они все теснее и теснее смыкались около нас. Чрез несколько минут я заметил, что стрельба наша стала утихать. «Что ж вы, ребята, недружно стреляете?» – «Да, батюшко, ваше благородие, патроны-то все вышли», – отвечали мне некоторые воины, и тут-то я догадался, что положение наше очень плохо. Латники наконец совсем окружили нас, и командующий ими кричал нам, чтоб мы сдались. Я объявил это моим солдатам, но большая часть отвечала мне: «Не отдадимся басурману живыми в руки. Авось бог поможет – и наши подойдут на выручку». Я закричал мой отказ, последние патроны наскоро были истрачены. Тут латники врубились в нас, и началась резня. О спасении нельзя было и подумать; всякий только продавал свою жизнь как можно дороже и падал очень доволен, если успевал всадить штык свой в бок хоть одному латнику. Я думаю, что около получаса продолжалась эта забава; кучка моя ежеминутно редела, и скоро я остался один, прислонясь к кирпичному брустверу. Несколько раз кричал мне неприятельский офицер, чтоб я сдавался, но я отвечал ему одними ругательствами. Наконец добрались и до меня. Тут не много было труда. С первых двух ударов палашами по голове я, однако, не упал, а невинной своей шпагой оборонялся и помню, что одного ранил по ляжке, а другого ткнул острием в бок; не знаю, кто из них наградил меня за это пистолетным выстрелом, потом другим, но один вскользь попал мне в шею, а другой – в ногу. Тут я упал, и тогда-то удары и ругательства посыпались на меня как дождь. На мне был сюртук, мундир и фуфайка, а сверх всего еще ранец. Все это было изрублено как в шинкованную капусту, и изо всех ударов только два еще по голове были сильны, один в руку самый незначащий, и один с лошади ткнул меня в спину острием палаша. Все прочие удары даже не пробили моей одежды. Полагая меня совершенно изрубленным, оставили они нас наконец. Услыша, что они уехали, я открыл глаза. Из головы моей текла кровь ручьями и производила по мне какую-то приятную теплоту. Инстинкт самосохранения внушил мне мысль: остановить бегущую кровь. Собрав все силы, развязал я свой шарф (а он был нитяной!), туго обвертел им голову и прилег на кирпич, предавая жребий мой всевышнему. От потери ли крови я ослабел или от усталости всего этого дня, но я почувствовал, что сон меня клонит. Я закрыл глаза и уснул. Не знаю, долго ль продолжался мой сон, но доктора говорили мне после, что он бы и до сих пор еще продолжался, если б наша дружина не пришла опять на это место. Она также сильно пострадала от этой кавалерийской атаки, но и латникам пришлось худо. Слева Воронежский полк и две дружины приняли их очень сильным батальным огнем; справа 12-ть орудий осыпали их картечью, а с тылу заехал им Ямбургский драгунский полк; таким образом вся эта кавалерийская масса, оставив более половины на месте, так же быстро понеслась назад, как недавно ехала вперед. Вслед за ней бросились ямбургские драгуны, а за ними пошли и наши пехотные колонны. Дойдя до кирпичных шанцов, наша дружина увидала бывшее наше побоище, узнала всех своих и подняла меня, заметив еще признаки жизни. Когда я очнулся, меня несли три солдата. Я просил их остановиться, не знаю зачем. Они исполнили мое желание, и я спросил их только: куда они меня несут? «Перевязать ваши раны», – отвечали они, и тут я все бывшее вспомнил и почувствовал. Как сожалел я об этой глупой минутной остановке: она стоила жизни одному моему провожатому. Только что они меня снова подняли и понесли, вдруг с сильной болью почувствовал я, что задний солдат выпустил меня из рук и бросил. «Что ты это, злодей, делаешь?» – сказал я ему со стоном. Но он уже не отвечал; ядро наискось разорвало его почти пополам. Я вздрогнул и просил остальных двух как-нибудь помочь мне встать на ноги и вести меня поскорее. Прихрамывая, сколько силы мне позволяли, добрел я до места, где перевязывали раненых. Боже мой! Какое ужасное зрелище! Там было гораздо хуже, чем на поле битвы. Лекаря, перемокшие от крови, бросались как угорелые от одного к другому и едва успевали подавать помощь. Вскоре явился и ко мне один из эскулапов и спрашивал, где я ранен. «Везде!» – отвечал я, и он, обглядя меня, покачал головой и не знал, с чего начать. Видя все платье мое изрубленным, он полагал, что это все раны, и сомневался, я думаю, не бесполезный ли будет труд меня перевязывать. Впрочем, он решился начать с головы. Развязав шарф, он хотел снять фуражку; но кровь уже запеклась и присохла; я просил его разрезать фуражку, чтоб, скидывая ее, не делать мне сильной боли. Он, однако, не согласился на это и, сколько позволяла ему всеобщая торопливость этого дня, содрал с меня фуражку, взглянул довольно хладнокровно на раны, набросил на них фунта два корпии, обвертел меня бинтами и принялся за другие части тела. «Что? смертельны ли мои раны?» – спросил я с сильно бьющимся сердцем. «Теперь этого нельзя знать, – равнодушно отвечал он. – Первая перевязка все решит. Молитесь богу. Впрочем, кажется, в голове один только удар повредил череп, и то слегка. Авось, бог поможет». Все это говорил он при болезненных моих стонах, исторгаемых от снятия цирюльниками сапога с раненой ноги. Пуля прошла удивительно удачно сверху прямо в мякоть и, не пробив навылет сапога, осталась в следу. Лекарь вынул ее и объявил мне, что для лучшей безопасности нужно мне отрезать эту часть ступни и что он сейчас сбегает за инструментами, коими действовал у кого-то другой его товарищ в это время. Холодный пот пробежал по жилам моим. Мне ужасно было жаль расстаться, хоть и с небольшой частью ноги, но как рассуждать с самовластным доктором? Он ушел и что-то позамешкался. В это время проходил мимо меня другой и спросил: осматривали ли мои раны? Жалобным голосом остановил я его и умолял посмотреть мою ногу: нужно ли ее пилить. Он наклонился, засунул пальцы в рану (и я молчал!) – и объявил, что кость совсем не тронута и ни малейшей нет надобности отнимать. Радостно уцепился я за него и не пустил до прибытия первого. Тут стали они говорить между собой по-немецки, – а как бог открыл мне эту грамоту, то и я вступил с ними в разговор на этом диалекте и как можно сладкоречивее уговаривал не трогать ноги. С неудовольствием согласился мой первый эскулап, говоря, что для моей же пользы хотел это сделать, и спросил, где я еще ранен. «Нигде уж больше! все! довольно!» – отвечал я, умолчав о прочих царапинах, потому что боялся его охоты к операциям. Перевязав ногу, оставили они меня, и я, поохав с полчаса, прилег к бревну и опять заснул.

Когда я проснулся, то уже смерклось. Многочисленные костры пылали по всей равнине, пальба умолкла, около нас суетились гродненские гусары, которые по диспозиции войска должны были тут ночевать. Первое, о чем спросил я: взят ли Полоцк? – и мне отвечали, что нет! Это известие меня чрезвычайно огорчило. За что ж, подумал я, погибло столько людей, и цель битвы не достигнута? «Так неужели мы разбиты?» – спросил я опять. «О нет! – отвечали мне гусары, – французы загнаны в город и завтра, верно, мы пойдем на приступ. А то ведь целое лето стояли лагерем здесь и грозились побывать в Питере. После сегодняшней передряги скоро уплетется домой».