Чтение онлайн

Смущенный, красный, как из бани, Вадик горестно думает: «Неужели Фима Фимовна права?.. В самом деле — неважный у меня слух: вон как подвел!»

Ему перестали нравиться и Серафима Ефимовна и зал с большим концертным роялем. Не радовали и поездки на автобусе.

В те несчастливые дни, когда надо было идти на музыкальные занятия, у Вадика с утра начинались разные неприятности со здоровьем: кололо в боку, кружилась голова, ныли зубы. Иногда же нотная тетрадь невзначай заваливалась под диван или за этажерку, и бабушке приходилось разыскивать ее часами.

Откровенно говоря, Вадик не мог найти ни смысла, ни пользы в занятиях музыкой. Восторгов Жени он не разделял и был не в силах понять их. Гораздо больше его интересовали вещи практические, например, пылесос, если отец брался чинить его, или настоящая морская звезда, которую можно было получить на кухне у бабушки, когда она чистила однобокую, одноглазую рыбу — камбалу.

На уроках чтения и устного счета Вадик чувствовал себя героем, зато письмо приносило огорчение.

Коварные мухи лезли в чернильницу, будто там был мед. Неизвестно, откуда и как попадали туда волосинки, ниточки, обрывки бумаги. И перья подводили. Возьмешь новенькое, сияющее на солнышке перышко — оно, задирает и режет бумагу; вставишь старое, «расписанное» — оно дает толстую черту да еще норовит спустить жирную каплю… Что тут будешь делать?

Правда, неприятности преследовали не одного Вадика Чудненко. Например, у соседа, Вали Гребнева, — та же самая история, только он этим не огорчался. Его всерьез огорчали лишь домашние задания: «Опять уроков назадавали, вздохнуть некогда!» …Насадит клякс, напишет вкривь и вкось — помалкивает себе, как ни в чем не бывало. Или достанет волчок и начинает пускать его тайком под партой. А то вытащит альбом с марками, толкнет Вадика под локоть: посмотри, мол. У Вадика от толчка помарка. Он сердито дает соседу кулаком в бок, но от этого в тетрадке не становится чище.

Грязь на страницах возникала по всяким причинам: от гребневских масляных пирожков, от недомытых рук, от капель пота, а главное — от неосторожности.

— Как дела, друзья-приятели? — спрашивала Вадика и Валю Нина Матвеевна, заглядывая в их тетради.

— Стараемся, — не очень уверенно отвечал Вадик, потом обиженно добавлял: — Не везет, как на зло. Опять муха попалась…

Однажды, после такого разговора. Нина Матвеевна сказала:

— Да-а… Не рассадить ли вас на разные парты? Вместе вам, действительно, не везет.

Хотя Валя Гребнев был леноват, хитроват и зачастую мешал на уроках, Вадику не хотелось расстаться с ним. Не только великолепное умение рисовать машины, но и любовь к занятным игрушкам, к фокусам, к почтовым маркам выделяли Вальку среди других ребят.

Когда же выяснилось, что Нина Матвеевна собиралась пересадить Вадика к Саше Желтовской, он решительно заупрямился.

— Не хочу!

— Почему? — допытывалась учительница, не повышая голоса.

Вадик молчал, хмуро поглядывал на белокурую, хрупкую Сашу Желтевшую. Глаза у нее голубые, щеки нежные, косички светлые. В косах — белые шелковистые ленты. И вся она такая чистенькая, тоненькая, аккуратная… Недаром ее зовут ее Сашей, а Сашенькой. До нее, пожалуй, и дотронуться страшновато.

— Не-е хочу… с девчонкой сидеть, — угрюмо ответил Вадик.

— Вот как! — воскликнула Нина Матвеевна. Она в первый раз рассердилась на него. — Подумай, Вадик, хорошенько.

— У нас дома девчонок хватает. И в музыкальной школе тоже…

Тут Нина Матвеевна так пристыдила его, что он и головы поднять ее смел. Она взяла его и Валины тетради, показала классу: полюбуйтесь, мол!

— Дома, говоришь, девочек хватает… А сестра у тебя есть?

— Ну, есть.

— Не «ну»! Что ж она не научит тебя писать чисто?

— Галинка-то? Ха, печатными буквами!

— Погоди-ка, — припомнила учительница, — ведь Женя Рузина — твоя соседка. Вот вечером мы вместе с ней и потолкуем.

Скрепя сердце, Вадик перешел к Сашеньке. После уроков Нина Матвеевна задержала его и позвала из соседнего второго «А» класса Женю.

Беседа была недолгой и, прямо сказать, не очень приятной. Вадик сидел за партой и старательно прятал измазанные чернилами руки, Женя смотрела недоуменно.

— Что он… сделал, Нина Матвеевна? — тихо спросила Женя. — Неужели он… учится плохо?

Вадик хотел энергично запротестовать, но тут же припомнил, что никогда не показывал Жене свои тетрадки, а предпочитал рассказывать о пятерках по чтению.

— Пишет грязно, — ответила учительница и упрекнула Женю, — почему не научишь его аккуратности?

Нина Матвеевна ни слова не говорила Вадику, а все Жене: надо внимательнее относиться к соседу; быть ему старшей сестрой; хорошо бы каждый день, помогать ему… От этого у Вадика темнело в глазах.

Как только Нина Матвеевна отпустила их, он со всех ног кинулся бежать.

Женя ничего не рассказала дома, но ходила с таким видом, точно знала какой-то большой секрет. Она пыталась подойти к Вадику, но тот отвертывался, не хотел разговаривать.

Назавтра был «музыкальный» день. Вадик отчаянно путал ноты. Фима Фимовна придиралась пуще прежнего, попрекнула за пятно на брюках, как будто он посадил пятно нарочно; словно ей было до этого дело! Если кто-нибудь из ребят пел особенно плохо, она говорила: «Ты поешь, как Вадик Чудненко»… Разве не оскорбительно?

Дома он плохо ел, замечания бабушки пропускал мимо ушей. В самом мрачном настроении пришел в класс и сел вместе с Гребневым.

— Правильно! — похвалил его тот.

Нина Матвеевна, войдя в класс, сразу посмотрела на него, подошла, взяла за руку и молча отвела к Сашеньке Желтовской. В лице учительницы не было ни одной злой черточки, иначе Вадик не позволил бы так поступить с собой.

От всех неудач ему хотелось плакать, и он презирал себя за это.

А все-таки надо было терпеть, учиться и, главное, писать чернилами…

Он смотрел на чистую, без единой помарочки, тетрадь Саши, грыз конец ручки и думал. В голову приходили мрачные мысли.

Он решил, что учиться невероятно трудно, а чистописания ему вообще никогда не одолеть. Точно так же, как злосчастной музграмоты.

А ведь есть, наверное, школы, где не учат чистописанию. Зачем, к примеру, это самое чистописание летчикам или морякам? Музыка им тоже определенно, ни к чему. Вот бы разузнать об этом хорошенько!

Он размечтался о такой необыкновенно приятной школе, в которой можно писать кое-как, простым карандашом, без линеек и строчек, машинально обмакнул перо в чернильницу; с него сползла толстая, пузатая капля, растеклась продолговатой лужицей по странице. Ну вот, пожалуйста!.. Не везет, да и только.