Чтение онлайн

– Может быть редактор был из 'технаков'?
– предположил Кро, - Они ненавидят слово 'Бог'!

– И куда смотрит наша культурная общественность?
– завёлся Параллечини, - Почему она не требует принятия закона, охраняющего классику? Если автор уже умер, значит можно 'Золотого петушка' превращать в 'Золотого бройлера', а глубоко верующего Дефо и его героя в безбожников?!

– Это ужасно!
– согласились почти все, и овражек запузырился эмоциями.

Спокойный, обладающий выдержкой Под решил умиротворить компанию.

– Дедушка, расскажи ещё один свой анекдот про 'Иванова-Петрова-Сидорова', - предложил он.

– Охотно!
– согласился профессор и поведал следующее:

'Сидит Шишкин в лесу (все почему-то заулыбались), отгоняет комаров с носа, дописывает картину. Дописал, вывесил на выставке. Прибегает Иванов, за несколько сеансов скопировал картину, подписал: 'Иванов. 'Медвежий угол'' и вывесил в академии. Пришёл туда Петров, срисовал картину Иванова, подписал: 'Петров. 'Медвежьи посиделки'' и выставил в магазине, где её купил купец третьей гильдии. Приехал к купцу родственник-художник из провинции, срисовал по-быстрому картину Петрова, подписал её: 'Сидоров. 'Шишки и мишки'' и выставил в своём провинциальном музее. Собрались вокруг него друзья-товарищи, Сидоров и говорит им: 'Вот, братцы, это и называется ширь, это и называется размах, а то видел я что-то подобное у Шишкина на выставке, но у Шишкина и медведь кривой, и ёлки не правильные!' '

– Еще одна проблема!
– воскликнул, весь вспыхнув, Паралличини, воровство в творчестве, все равно, что честность в политике!

Все было открыли рты, но профессор скомандовал: 'Подъем!'

– Пойдем через поле, - сказал он, - мне, всегда любившему рисовую кашу и никогда не видевшему, как растёт рис, сложно понять природу, но я понимаю, что поле- это не просто земля, это земля, которая кормит!

Путники глубокомысленно замолчали, обдумывая достойную цитирования фразу.

– Что это?!
– воскликнул неожиданно резко Паралличини, указывая за дальний холм. Толстенький Адриано даже подпрыгнул.

За холмом, уже погрузившимся в вечернюю мглу, шла нескончаемая процессия людей, одетых во всё чёрное, с чёрными капюшонами на головах, с лопатами и заступами на плечах.

– Похоже на похоронную бригаду, - промолвил Войшило.

– Бригада?! Им нет конца!
– громким шёпотом сообщил Адриано.

– Может, это пролетариат, могильщик буржуазии?
– тоже шёпотом спросил Кро.

– Я тебя просила, зая, никогда не читать на ночь Маркса!
– прошептала со свистом Варвара Никифоровна.

– А может, они за нами?
– почти со слезами предположила Ро, - Закопают живьём, и поминай, как звали!

– Похоже, они нас не замечают, - сказал профессор, - ускорим шаг, через поле до лесочка - рукой подать, там обустроим ночлег.

Становилось всё прохладней, поэтому Кро, не раздумывая, подбирал мешки из-под овощей, лежащие на поле. Он поднял десять мешков, в одном из них рачительный 'завхоз' обнаружил три морковки, а в остальных - несколько картофелин и капустных листьев.

Начал моросить нудный холодный осенний дождь, и Кро с удовольствием раздал членам команды по мешочку-чехлу на голову и по большому мешку на плечи. Все так благодарили его, словно он подарил им по золотой короне и по горностаевой мантии.

– Мы, наверное, похожи на огородные пугала?
– спросила Ро, с трудом передвигая ноги, на которые налипло пятнадцать, не меньше, килограммов грязи.

– Нет, дорогая, мы похожи на каторжников, идущих в кандалах по этапу!
– бодро ответил Кро и в тот же момент потерял в колее отяжелевший ботинок.

Наконец добрели до лесочка, очистили обувь и начали собирать ветки и еловые лапы, ставить крупные ветви вокруг ели, нижний ярус которой уже напоминал шалаш. Застелили пол и потолок, ноги гудели, всем хотелось поскорее в жилище, хотя бы в такое, поэтому работа шла быстро и дружно. И вот шалаш готов!

Путники в нерешительности стояли возле новоиспечённого приюта. Луна пробилась сквозь осеннюю тучу и светила им в спину. Профессор, взглянув на свою юмористическую тень и такие же тени товарищей, весело сообщил: 'Французы выглядели элегантней, когда драпали по старой Смоленской дороге!'

Все согласились. Поисков в темноте глазами 'могильщиков' и не найдя их, по одному заползли на четвереньках в шалаш, посмеиваясь над своей неуклюжестью. Уселись потеснее и поплотнее на мокрых еловых лапах. Как только закончилась беспорядочная возня, сопровождаемая оханьем и аханьем, профессор произнёс с умным видом: 'Ну, вот тебе, бабка, и Юрьев день!'

– Я вот о чём думаю, господа, - с ещё более умным видом сообщила, встрепенувшись, Варвара Никифоровна, - прискорбно, что у меня в детстве не было умилительных шапочек с заячьими ушками или лягушачьими глазками, столь полюбившихся сегодняшним малышам!

– Не переживайте, дорогая, - с весёлыми нотками изрёк профессор, - не каждый из этих малышей будет иметь возможность пощеголять в головном уборе, как у Вас!

– О!!
– воскликнула, просияв, Варвара Никифоровна, грациозно поправляя на затылке чехол от походного котелка, и добавила тепло и ласково, как только она могла, - Ничего-ничего, всякая дорога имеет светофор, который осветит её конец! И тогда мы обретём ясность: зачем и почему мы пошли, именно, по ней! А потом ... а потом Кро растопит камин пожарче, я накину на плечи, вместо этого сырого мешка, свою серебристую персидскую шаль с длинными кистями, Берёза - цыганскую в пышных розах, Рокки - павловопасадскую с сиреневыми и лиловыми георгинами, сядем все вокруг большого круглого стола с кружевной скатертью, а старая - добрая Розалия принесёт нам ароматный дымящийся горячий шоколад!

– Пу-усть она лучше при-принесёт у-утку с черносливом, - икая от холода, попросила Мед, - в ней больше калорий!

– Как только перестаешь ценить Божьи милости, детка, утка с черносливом, помахав жареными крылышками, улетает в дальние края!
– безапелляционно заявил профессор и рубанул в воздухе рукой, словно отрезал кусок сыра.

Всем и показалось, что запахло сыром. Жадно потянули носами. В шалаше, определенно, витал сырный дух!

– Не надо было съедать пирожки подчистую!
– справедливо заметил прозябший до косточек Кро.

– Не думайте о наболевшем, друзья, - сказал Войшило, громко сглотнув, - посмотрите, как лунный свет, пробиваясь сквозь наш хвойный потолок, причудливо играет бликами! Мне это напомнило один осенний вечер. Шёл нудный моросящий холодный дождь, как сейчас. Отец с матерью, молодые и шумные, со смехом собирали меня, чтобы втроём пойти в цирк. На меня обули калоши и завязали крест-накрест шерстяной белый башлых. Мать, щебечущая и благоухающая духами 'Парижская фиалка', хотела надеть новые высокие ботинки с великолепными лакированными носами и такими же пуговками в рядок, но пожалела их из-за плохой погоды. Отец достал из 'шкапа', так он называл дубовый шкаф, большой чёрный зонт с деревянной ручкой, поминутно смеясь без особой причины в пышные усы. Цирк меня ошеломил и даже утомил нескончаемым потоком блистательных номеров и восторгов вокруг меня. Тучные силачи и борцы, ловкие акробаты и иллюзионисты завораживали и старых, и малых. Покидать пропахшее лошадьми и опилками помещение, освещенное зелёными и розовыми фонариками, никому не хотелось. Но, представление окончилось, и мы снова на мокрой холодной улице, где к высыпавшей публике наперебой пошли приставать шумные хриплые извозчики.

Впечатления так и фонтанировали из румяных возбужденных родителей. 'Нет, родные мои, лысый силач - это гвоздище!' - восклицал восторженно отец. 'Нет, обезьянка в юбочке и кофточке, просто, загляденье!' - с радостным чувством заявляла мать. Помню, как сейчас, отец с шутками открывает дверь в нашу темную прихожую, зажигает свет, и мать вскрикивает от ужаса! Возле самой двери лежат новенькие высокие ботинки, когда-то с 'вкусными' пуговками, выгрызенными под корень нашим Трефом, щенком русской борзой. Мать даже всплакнула, уткнув розовый нос в полосатый шёлковый жилет отца.