Чтение онлайн

Он горячо читал стихи, обращаясь к Вике, и с тем же пылом заговорил о прекрасном умении грузин радоваться жизни, мудрейший народ, ибо в радости больше мудрости, чем в учености.

Он говорил, не замечая, как с земли отодвинули железные плиты и там открылась черная забетонированная яма. Приготовления кончились, раздалась команда дяди Григола, два его рослых внука потянули цепи, перекинутые через блок. Разговоры стихли, в тишине раздавался металлический скрип.

— Смотрите! — сказал кто-то.

Из ямы показалось что-то черное, плоское, оно стало подниматься выше, выше, обозначилась фуражка, под ней голова, она росла, что-то знакомое увиделось в ее чертах. Большое, темное продолжало выдвигаться из ямы — шея… плечи… усы… Можно было подумать, что это бюст, но оно все выползало. Шинель, шинель… ей не было конца, наконец появились сапоги. Фигура, охваченная цепями, еще двигалась вверх, поднялась над землей, остановилась, покачиваясь, и повернулась к столу.

Вика вскрикнула, прижалась к Шаликову.

Гурам просиял.

— Колоссально, а? — допытывался он. Рассказал, что, когда принялись сносить памятники вождям, дядя Григол приехал в райцентр и купил этот памятник, назначенный к сносу. Заплатил за него по весу, да еще скидку потребовал, как участнику войны, и с великими трудами привез его сюда. Сделал специальную яму, установил и прячет его здесь. По праздникам поднимает, люди приходят посмотреть.

Яму прикрыли железом, памятник опустили, он пошатнулся и встал, утвердился. Цепи с лязгом отпали, все делалось со сноровкой, и вот он уже стоял посреди двора как постоянная его принадлежность.

Лишенный пьедестала, он казался малорослым и выглядел уже не памятником. Черный, влажный, местами покрытый зеленой окисью человек словно вылез из-под земли и остановился, внимательно разглядывая всю компанию. Как бы приветствуя его появление, дядя Григол торжественно-приподнятым голосом провозгласил тост в честь вождя, генералиссимуса, которому человечество обязано… Рука его со стаканом вина протянулась к фигуре, потом к гостям. Все встали, напряженно-выпрямленные, приподняв свои стаканы. Один Шаликов остался сидеть. Он смотрел во все глаза на бронзового вождя. Давно он его не видел. И никогда так, рядом, стоящим на земле. Сталин казался ему помолодевшим.

Он не замечал, что его ждут. Вика протянула ему стакан.

— Нет, нет, — пробормотал он, — вы уж извините, это невозможно.

— Нехорошо, Альберт Павлович, не портите, видите, как они… это же формальность.

Шаликов покраснел, отвергающе помотал головой.

— Дядя Григол, принуждать гостя нельзя, — тихо сказал Гурам.

— Молчи! — Григол, тяжело ступая, направился к Шаликову, остановился перед ним. — Что было бы с нами всеми, если бы не товарищ Сталин. Неблагодарность… Мы с ним всю войну… Настоящий мужчина не изменяет своему командиру.

Шаликов сидел, упрямо опустив голову.

— В те годы вы бы не отказались, — продолжал Григол. — Не посмели бы. Старую дорогу легко теряют.

— Альберт Павлович! — Вика умоляюще смотрела на него.

Опираясь на стол, Шаликов с трудом поднялся. Вика подала ему стакан.

— Только ради вас, — пьяно сказал он, чокнулся с ней. — И ради вас, — чокнулся с Григолом, вернее не чокнулся, а приставил свой стакан к его стакану и сказал, старательно выговаривая: — Не он выиграл войну, а вы, дядя Григол, поэтому я не могу вам отказать, вы имеете полное право.

Все следили, как, запрокинув голову, он медленно пил. Когда он кончил, облегченно зашумели, дядя Григол приобнял Шаликова, похлопал его по спине.

— Спасибо, — сказала Вика.

Шаликов тупо уставился на ее пухлое свежевыпеченное личико.

— А в общем и целом стыдно, — сказал он.

К ним подсел Шота.

— Хорошо, что уважение сделал Григолу, молодец. Посмотри, сколько у него наград. Нельзя Григола обижать. Он отчаянный, видишь, спас товарища Сталина. Не побоялся.

Некоторое время Шаликов механически кивал, вдруг притянул к себе маленького Шота за отворот заношенного синего мундирчика:

— Зачем вы его прячете в яму, а? Он же там сидит как дезертир. Месяцами ждет, ждет… Вы же его унижаете. Подумать только, генералиссимус, а? Все боятся, он боится, вы боитесь…

Шаликов чуть не плакал, сейчас ему было жаль всех, и Сталина, и этих стариков.

— Нельзя еще, — виновато сказал Шота. — Рано. На весь край один монумент остался. Люди приходят, смотрят. Вспоминают.

Шаликов отмахнулся.

— Лучше спойте нам еще.

Потом он сказал, обращаясь к памятнику:

— Так тебе и надо!

Потом его увели спать.

Проснулся он посреди ночи оттого, что Вика тормошила его. Шаликов открыл глаза, он лежал на диване в трусах, одежда его была аккуратно сложена на кресле. Светила луна. Вика в халате склонилась над ним.

— Мне страшно, Альберт Павлович, их там много.

Шаликов помотал головой, сел.

— Кого?

— Я видела, как они вылезают из-под земли.

— Кто?

— Да Сталины.

Шаликов стиснул голову.

— Не пойму, — сказал он. — Или мне это снится, или вам приснилось.

— Альберт Павлович, мне он в комнате виден. Можно, я у вас останусь, мне там страшно.

— Пожалуйста.

Шаликов лег, придвинулся к стене и мгновенно заснул.

Утром, по дороге в аэропорт, Гурам весело обсуждал вчерашний праздник. Сейчас история с памятником у всех троих вызывала смех. Шаликов представлял, как в институте он преподнесет эту историю, не было только конца, он все не решался расспрашивать Вику про ее ночное пришествие. Оказывается, поутру она искупалась в ледяной кипящей речке, теперь светилась свежестью и была совершенно не похожа на ту, что ему привиделась.

Гурам оставался, он привез им на дорогу фрукты и вино. В самолете Вика подложила себе под щеку подушечку, устроилась поудобнее, задремала. Вдруг, не открывая глаз, она сказала с тоской:

— Опять… Лезут и лезут из-под земли.

— Значит, вы действительно приходили ко мне, — сказал Шаликов.

Она взяла его за руку.

— Спасибо вам, я так хорошо спала.

— За чем же дело… — игриво начал Шаликов, но Вика оборвала его:

— Не надо. Я все думаю, как много их еще там, повсюду.