Рассказы
Шрифт:
Боров сунул пятачок в корыто, раза два без всякого удовольствия глотнул. Сзади к нему беззвучно подкрадывался Сассь, держа в руке петлю из обрывка вожжей. Я и Михкель с одной стороны, Юлиус с другой - осуществляли боевое охранение с флангов.
Как только боров разохотился и первый раз с аппетитом проглотил еду, Сассь с неожиданной проворностью набросил ему на задние ноги петлю. Свинья присела и начала визжать.
– Ну, прямо как в кино, - мимоходом комментировал Юлиус, он схватил с подставки поблескивающий нож, и вместе с Михкелем они обрушились на свинью. Мне оставалось только беспомощно взирать на них, ибо у свиньи на спине больше не было свободного места. Прижатая боком к земле, она истошно кричала. Маали отвернулась и зажала руками уши:
– Во дает, не хуже битлсов поет, - пыхтел Юлиус, левой рукой сжимая дергавшиеся передние ноги животного, а правой - нож, и норовил найти подходящий момент, чтобы всадить его в свинью. Вот рука, державшая нож, отошла немного назад и потом с силой дернулась вперед... Конец! Но боров собрал последние силы и всем телом рванулся вверх. Нож скользнул и плашмя полоснул левую руку Юлиуса, на ней сразу выступила тоненькая полоска крови.
– Дьявол! Ну, что ты скажешь! Нынче свиньи и те начинают устраивать свинские проделки, - процедил Юлиус сквозь зубы. Но это были последние слова, которые несчастный боров еще мог слышать, ибо нож нашел нужное место. Крик стих, и на траву закапала теплая кровь. С минуту еще мужчины держали борова, потом опять стало непривычно тихо.
– Верная у тебя рука, Юлиус, - сказал Михкель, в то время как Маали заматывала тряпкой его раненую кисть.
– Сильно поранился?
– Оцарапался малость, - все еще кряхтел Юлиус, - но это и было нужно, как раз в меру озлился.
Затем мы положили тушу на тележные грядки, словно на носилки. Потом с них переложили ее на подставку. Михкель сам выпустил кровь. Кипящей водой мы вымыли и острыми финскими ножами выскребли почившего. Затем последовала анатомическая часть, которую я здесь опущу. Соседняя хозяйка пришла помогать мыть и чистить кишки. К вечеру все было закончено.
По старинному обычаю, Маали сварила в большом котле свиной рубец с картошкой, брюквой и капустой.
– Помянем душу усопшего, - сказал Михкель и вытащил пробку из бутылки.
– Ты, Юлиус, у нас за мастера, тебе первому и горло промочить.
– Да, этих свиных душ на моей совести немало, на Страшном суде мне трудно, должно быть, придется: свои свиньи, твои, Маали, все они на моей совести. Велик мой грех.
– Вряд ли тебя там за них спросят, - покачал головой Михкель, - даже кто людей убивал, и те не отчитываются. Думаешь, таких мало среди нас ходит. Живут себе кругом, как ни в чем не бывало.
– Такие свиньи, эти убийцы, - бормотал Сассь, отрезая себе хороший кусок свиного сердца и посыпая его солью.
– Тебе, Сассь, тоже хочется чего-нибудь сказать, да ты все невпопад говоришь, - корил его Юлиус, - не смей порочить свинью. Свинья по сравнению с ними - безгрешный ангелок. Человек - хуже всякого животного. Видал ты когда-нибудь, чтобы одна свинья убила другую за то, что та другого цвета, либо голос у нее не такой. А человек за это убивает другого человека, да вдобавок еще и его борова.
– Если б еще только убивал, а он же его ест, - добавил Михкель.
– Слушай, Сассик, не ешь ты сердце!
– К Юлиусу снова вернулось веселое настроение.
– Может, оно сгодилось бы для пересадки. Свинское и человеческое вокурат одно к другому подходит. Гляди, состаримся, купим в лавке субпродуктов замороженное сердце, завернем в тряпку и айда в Тарту, к профессору: вложи, мол, хотим еще пожить?
– Да ну тебя, Юлиус, совсем у тебя язык без костей!
– не выдержал Михкель.
– Со свиным сердцем мало ли как дело может обернуться. Гляди, начнешь всякое пойло да помои есть, тебя и тошнить не станет, свинская-то душа все принимает. А вино! Тут свиное сердце ни одной капли не допустит!
– Вот когда настоящая жисть настанет, - улыбнулась Маали, - и кормить людей дешево, и никто, как свинья, не упьется.
– Опять свинью поносишь, - рассердился Юлиус.
– Когда это было, чтобы свинья да по-свински напивалась! Более трезвого животного на свете не сыщешь.
В очередном тосте мы помянули убиенную и воздали должное кровяным колбасам.
– Да, так уж оно водится. Короткая у свиньи жизнь, вся и радость, что беззаботное поросячье детство и... на том конец!
– философствовал Юлиус.
– А у человека, по-твоему, что она, другая? И у него она короткая и вся в дерьме, как рубашка у младенца...
Все мы устали от возни и постепенно насытились, в кухне воцарилось ленивое безмолвие.
И тут вдруг громко прыснул раскрасневшийся Сассь: до него дошли наконец наши шутки.
1969