Чтение онлайн

Первые полгода - мрак.

Приехали в Красноярск - народу никого, "у нас все на картошке". Паша в репризе вместо "меткий стрелок" говорит "смелый стрелок", у завороженного инспекта отвисает челюсть, и он вместо "я зажгу спичку"-"я загжу спичку".

Паша выжигает, вышивает, после Паши - облако духов, на стенках гримерной фотокарточки, на столе - сервизы и иностранные емкости, по форме напоминающие бутылки, а у Грачика - постоянный бардак, на замызганном полу все навалено вперемешку: пистолет, веник, ботинки, лестницы, мячик, обруч, парик, яблоки, еще ботинки, кости, грим, клей - все-все.

Они глубже общаются, чем друзья. И поэтому меньше, чем друзья.

Грачик говорит: пусть шоферы водят машины, а клоуны - смешат. Когда ему плохо - он меняет репризы. Слово меняет судьбы и пересчитывает шаги.

В Омске мальчишки воровали у Грачика веник. Они думали: веник взаправду стреляет. На самом деле бабахают патрончики стартового пистолета.

Ехал Грач через границу. Чемодан полз через таможню - дзынь!

Стоп. "А-а, что-о это у вас там та-а-акое?"-упершись лбом в экран, тревожно заныл страж.

"Действительно...-закусил губу клоун.-Что это у меня там?"

"Такое... рассыпчатое..."-мычал в нос страде.

"Рассыпча...
– страдал клоун и вдруг с облегчением шмякнул себя ладонью по лбу.- Так это патроны!"

Ах, патроны!

Стражей стало несколько, и Грачик согнулся в дальней комнате над протоколом об изъятии Двести штук-тю-тю!

Он все делает сам, за свои кровные Если по-другому - нужна заявка, заявка идет в главк, заявка ходит по кабинетам, заявка обрастает подписями, ожидает материал, рабочие руки-через год сделано! Художник не может ждать год Творец сам пилит, строгает, сверлит, варит, ругается, достает, просит, платит Он притягивает к себе таких же - золотую гвардию нестяжателен, которые за жалкие рубли уродуются по месяцу, творят уникальные вещи, которые по плану - рядовые изделия, но от них - радость сопричастности к свету Вот в Казани на кожевенной фабрике мастер Александр Степанович сделал такой чемодан, что (Густо перечеркнуто ) Ты что? Написал, что ли? А ну, зачеркни! А я говорю-зачеркни! Это же секрет, я жене не говорю, а ты!

В цирке почти нет молодежи. Только стареющие, седеющие лгуны, которые улыбаются каждый день. И еще в цирке есть закон: нельзя садиться на барьер спиной к зрителю. Манеж круглый - надо всегда стоять.

Он, как все поэты, творит в горах, а безутешные жены:

– Томик, майку стирать пора!

– Чем? Порошка-то!

Он, как все поэты, творит в горах, а безутешные жены и сопливые дети остаются в глубоких долинах Он поэт, когда исступленно рыдает над отнятой розой, он борец, когда бьет неистово в свой барабан колотушкой, рукой, потом со связанными руками свистит, и зал с ним-заодно, зал помогает ему хлопками биться за что-то общее, хорошее, справедливое, против черной, бездушной махины Пал Палыча, он - само отчаяние, когда рыдает над раздавленной скрипкой, он художник, когда за полторы минуты веник в его руках превращается в веер, опахало, букет цветов, весло, рогатку, гитару, винтовку и стреляет - бах! Он человек, когда...

Билетерша села рядом.

Он человек, когда, держась рукой за расцарапанный тигрицей бок, возникает в дверях гримерной и трясущиеся губы могут сложить лишь единственное "Ну как?"

Билетерша села рядом. "Вот при Сталине-то был порядок - уж при нем столько не пили. А вот случай был, ха-ха, никогда не забуду, хы хы-хы. тигр-то высунул хвост через сетку (не знаю, как у него получилось), а тут пьяный вскочил с первого ряда и хвать за хвост обеими руками! Крепко так держит. Я его за боки подхватила - тяну назад. Дрессировщик с другой стороны тянет - пьяный не отпускает. Пока ему "брансбоем" по башке не дали. Так и не отпустил бы. А вот еще случай был, несла зав производством пирожки, а ассистент-то - медведя не сдержал...

Рука его сжимает три тюльпанчика. Она лежит - на ней медведь, а на медведе - ассистент, рот немного поцарапал и щеку".

Рука его сжимает три тюльпанчика.

"Так,-медленно говорит Тамара -И позавчера было три тюльпанчика, и-а-пять."

– Маленькая девочка какая-то,-нервно говорит муж.

– Мы с этой девочкой и поговорим.

Он как свеча - с черным хрупким пламенем копны волос, в которых седых волоска - всего два И мне страшно за эту свечу - вдруг начнет пить, делать деньги и поездки, остановится с десятилетиями - одно и то же, вдруг перестанет в себе чувствовать что-то такое, что не объяснить и не оплатить,-внутреннее требование сделать что-то еще и бежать, идти, кряхтеть, ползти под своей ношей туда, а потом - вон туда, а потом дальше еще-до того вон холмика, который и есть Парнас, а может статься, и Голгофа. Свече нужен воздух. А в цирке душно.

В цирке душно - циркового зрителя нет - вымер. Есть зрители - нет ценителей. Есть зеваки-нет знатоков.

Пройдут "города", высохнет тело, потеряют силу руки - и... тогда?

Когда артист погибает, когда от износа кабеля короткое замыкание, и на манеже вместо водной феерии-триста девяносто вольт, когда срывается он из-под купола - и вниз головой на кровавый манеж, когда в жестокой железяке, название которой вы забудете, только услышав, отлетает труба и летит он вместе с партнершей прямо на боковой проход, обрызгав собою бетонную стену - гроб стоит на манеже, и эта проклятая железяка качается над гробом, на котором - багажная цирковая квитанция - он больше не поедет: вы не узнаете об этом никогда, не запомните этих имен, да и что вам за дело до безвестного летуна, что отважно парил над вами за свои сто семьдесят.

Цирк - рудимент эпохи ясельного распространения знаний. Теперь чудеса показывает телевизор Эра знаний мстит презрением бывшим монополистам чудес, шпагоглотателям и силачам, акробатам и жонглерам, наказуя безвестностью, цирк стал летучим голландцем-безымянным и несчастным кораблем Знают только клоунов, обиженных чудаков, будто посланных на берег за водой - побродить среди нас, поглядеть на жестокий мир глазами чужестранцев-и на шлюпку, назад.

В Германии сыро! Барабан грели утюгом.

Безъязыкость: Грачик учил в школе немецкий, но ничего, кроме "Мой брат тракторист. Он работает в колхозе", произнести не в состоянии В воскресенье жутко захотелось есть Магазины отдыхают, забрели в какое-то заведение, вроде для интуристов - народ танцует и очень аппетитно наворачивает. Официант меню. Паша покатал в горле слюну и ткнул пальцем во что-то за десять марок и показал официанту три пальца-на себя, еще три пальца-и на Грачика.

"Мясо",- сипло предположил Грачик.

Официант приволок шесть блюдец самого дорогого мороженого.

На чужбине не спалось. Вышивали до утра - как в тюрьме.

Когда отработана последняя буффонада,- земным голосом поет в магнитофоне Юрий Владимирович Никулин о прощании клоуна с цирком,- они возвращаются в центр манежа и Паша застывает белой скорбью - клоун отклеивает нос, клоун стирает грим - Паша берет в свои руки нелепый шарф, глупый цилиндр, безмерную майку. Выбегает на манеж крохотная девочка и пробует рукой волосы клоуна настоящие? нет? Дальше я не могу - больно.

Грачик, тягучий, нервно бьющий какой-то ритм туфлей в гримерной, понурый, сложивший хрупкие, с жилистыми огурчиками бицепсов, ручки на животе, говорящий все кусками и думающий что-то тревожное, никак не находящий приют своим поразительным глазам цвета темной смолы, что выступает на коре вишневых деревьев, ходит уныло, будто у него болят зубы, будто он сам ходит внутри своего стонущего рта, высматривая - какой зуб болит-то?

Грачик-олень, тонкие ножки, чуткий трепетный профиль, олень, которому перебили ногу и он пока с нами. Он согреется, заживет нога-и уйдет олень, на прощание скакнув в воздухе,- смешно и больно до слез.

Тамара чеканит:

– Так. Я лечу с Нинкой. В баню. Ты давай сам. Все на сковородке. Накормишь детей и уложишь спать. Муж вкрадчиво:

– Может быть, просто уложить спать?

У него период, после которого взлет или смирение; я говорю не о званиях, деньгах, квартире, реквизите, поездках - это приходит даже к мертвецам в искусстве, я говорю по существу. Что с ним может быть, я знаю. Что с ним будет в этом мире блестящих, как пули, весенних почек, пыльных листьев июля, несуеты осеннего прощания, заледеневших провинциальных дорог с дикой славой молодежных побоищ, мрачных переулков с лозунгом "Туалета - нет", моря и света - я не знаю. И мои слова, дыхание моей души-это не опора и не указующий перст: туда! Что вы, что могут черные буквы на серой бумаге в мире, где все напечатанное или приговор, или наградной лист, где нет места осколку стекла в рыхлой земле, за которым - осколки лета на память.