Чтение онлайн

Жители Петропавловска содействовали обороне не только своим трудом и средствами. Восемнадцать человек - чиновники и мещане - записались волонтерами в гарнизонную команду.

По плану обороны "Аврору" поставили так, что она одним бортом могла обстреливать часть Авачинской губы. Орудия другого борта решено было снять для усиления береговых укреплений.

Матросы в серых парусиновых куртках под "Дубинушку" выгружали пушки. Лошадей в Петропавловске было мало, и матросы группами, человек по двадцать, впрягались в пушки и тащили их на батареи.

Старший комендор Синицын благополучно выгрузил на берег свое седьмое орудие и два других. Эти орудия предназначались для третьей батареи, у Красного Яра, на крайнем левом фланге оборонительной линии.

Путь предстоял изрядный, около двух верст. Орудия поставили на катки и потащили вдоль берега. Несколько мальчишек, с Николкой во главе, неотступно следовали за медленно двигающимися орудиями.

Грунт был рыхлый, катки грузли, пушки тащить было тяжело.

Синицын, озабоченный и суровый, хлопотал то у одной, то у другой пушки, распоряжаясь толково и внушительно.

Муравьиное упорство и сноровка матросов брали свое, и, несмотря на все трудности, черные пушки медленно, но верно подвигались вперед.

Николке страшно хотелось возобновить знакомство с матросами, присоединиться к ним и тащить тяжелые орудия, покрикивая: "Эх, взяли! Эх, разом! Раз, два - взяли!" Однако Синицын не обращал на мальчика никакого внимания, и когда Николка, собравшись с духом, сказал своей ломаной скороговоркой: "Дядя, здорово!" - Синицын, бросившийся поддерживать пушку, под которую подкладывали каток, отвечал не глядя, с добродушным пренебрежением:

– Айда, айда отседова, мошкара, без ног останешься!

Катки утопали в песке, пушки вязли, и матросы выбивались из сил. Они остановились перевести дух.

– Идолова дорога!
– шепелявя, сказал Бабенко, вытерев со лба пот и скручивая цигарку.
– С этой дорогой до ночи не управимся.

– Тут кабы доски подкладать...
– Матрос Петров робко глянул на Синицына.

– Да, по доскам бы оно пошло!

– Дозвольте на корабль слетать...

– Это же сколько времени уйдет? Да и не дадут. Доски-то потом пропащие будут. Нет уж, видно, страдать...

– Дядя, я доскам принесу!
– вмешался Николка.

Синицын обернулся и посмотрел на него своим проницательным взглядом.

– А, шустрый!
– сказал он, узнав мальчика.
– Берешься? Тут ведь доска нужна не простая - дубовая, опять же толщина...

– Оч-ч-чень хорошая доскам есть!
– сказал Николка.
– Отойди!
– властно и ревниво приказал он маленькому и любопытному Баергачу, трогавшему пушку грязным пальцем.

– Ну, давай неси, - разрешил Синицын.

И Николка в сопровождении стайки товарищей во все лопатки бросился к городку и исчез за бревенчатыми магазинами военного порта.

Не дожидаясь его возвращения, матросы взялись за канаты, за выступы орудийных станков, и снова заскрипел песок...

– Братцы, мальчонка-то доски несет!
– воскликнул Петров.

Из-за магазинов показалась вереница мальчуганов, согнувшихся под тяжестью досок.

– Вот доскам! Самая крепкий!

Задыхаясь, Николка сбросил с плеча тяжелый груз. Узкоглазые и широколицые товарищи его, освободившись от тяжести, с трудом переводили дух.

Доски сгодились как раз. Четыре штуки толстых, трехсаженных.

Их поочередно подкладывали под пушки, и дело двинулось быстро.

Николка и его товарищи, ободренные похвалами матросов, принялись усердно помогать. Один тащил канат, другой подталкивал сзади. Хоть от их помощи было больше помехи, чем толку, но матросы не прогоняли мальчишек, видя, с каким усердием, кряхтя и обливаясь потом, они трудятся, покрикивая: "Раз, два - взяли!" - как заправские моряки.

Бабенко подмигнул Синицыну на Николку, тянувшего канат так, что узкие глаза его стали круглыми от усилия, и сказал:

– Ну что за сила у хлопца! Чисто конь - как взялся, сама орудия пошла.

– Не смейся, не смейся, - отвечал Синицын.
– Парнишка ничего, старается. Ничего парнишка.

Но вот наконец и бруствер16 батареи, желтеющий над обрывом среди зеленых кустов. Орудия втащили по крутому склону и расположили на платформах. Дула пушек глядели в гладкие голубые просторы Авачинской губы.

– Вот, Синицын, хозяйство твое - располагайся!
– сказал мичман.

Он указал на небольшую площадку батареи с холмиком земли посредине. Это был пороховой погреб. Позади батареи прямо вплотную начинались кусты.

– Хозяйство-то, ваше благородие, ладно, только больно высок обрыв, отвечал Синицын с фамильярностью старого, опытного служаки.
– В случае штурма, ежели, скажем, десант - большое мертвое пространство. Неприятель вплоть подойдет, и картечью его не встретишь...

– Дядя, пить хотишь? Вода принес!
– перебил его Николка, с широкой улыбкой подавая ловко свернутый из бересты бокал. В нем была вода, чистая как слеза.

– Не мешайсь!
– нахмурился Синицын.

– Это что за мальчонка?
– спросил мичман.

– Калмычонок из тутошних, ваше благородие. Как бы сказать, приблудился. Мальчонка шустрый, старательный.

– А вода-то кстати, дай-ка!
– Мичман напился.
– Хорошая вода! Где взял?

– Родника тута есть.

– Это хорошо и вообще и на случай боя. Молодец! Неси-ка теперь комендору.

Мичман отдал "бокал", и Николка стремглав рванулся в кусты. Синицын усмехнулся, глядя вслед.

– Шустрый! Мы было с пушками там загрузли в песке - враз расстарался, досок добыл. Мальчонка ничего.

– Обедом его накорми, - сказал мичман.

В стороне между кустов дымил костерок. Варились щи и каша. Скоро матросы сели артелями вокруг бачков.

– Эй ты, как тебя, шустрый!
– крикнул Синицын, отыскивая глазами Николку.

Тот хлопотал у орудия, воображая себя в разгаре сражения.

– Пумы! Пумм!
– кричал он, наклоняясь к пушке, и после выстрела, приставляя ладонь козырьком, всматривался в даль.
– Одна есть! Пумм!

– Ишь артиллерист! А ну, иди обедать!