Чтение онлайн

– Эх, Питер, - вскричал мистер Браун, открывая дверь в кухню, - строили бы вы ваши замки в воздухе - там участки дешевле, чем на земле, не говоря уже о цене на кирпич и известь! Для ваших зданий это достаточно прочный фундамент, а вот тот, что под нами, - это как раз то, что нужно для моего, и на этом мы оба можем сговориться. Ну как? Что вы на это скажете?

– Да то же, что и раньше, мистер Браун, - отвечал Питер Голдтуэйт.
– А что до замков в воздухе, то мое здание, может, и не будет таким великолепным, как они, но, вероятно, будет таким же прочным, мистер Браун, как и то почтенное кирпичное сооружение с мануфактурным складом, портновской мастерской и банковским помещением внизу и с адвокатской конторой во втором этаже, которое вам так хочется построить вместо моего.

– Ну, а расходы, Питер? А?
– спросил несколько раздраженно мистер Браун, уходя.
– Их, я полагаю, сейчас же покроет чек, выписанный на "Банк мыльных пузырей" ?

Джон Браун и Питер Голдтуэйт были оба известны в торговом мире двадцать или тридцать лет назад как представители фирмы "Голдтуэйт и Браун", однако это товарищество вскоре распалось из-за внутреннего несоответствия его составных частей. С тех пор Джон Браун, обладавший как раз теми качествами, которые присущи тысячам других Джонов Браунов, и благодаря упорству, которое всем им свойственно, блестяще преуспел и сделался одним из самых богатых Джонов Браунов на земле. Наоборот, Питер Голдтуэйт, после крушения бесчисленных планов, которые должны были собрать в его сундуки бумажные деньги и звонкую монету страны, стал таким же нищим, как любой бедняк с заплатами на локтях. Разницу между ним и его прежним компаньоном можно определить кратко, и состояла она в том, что Браун никогда не полагался на удачу, но она всегда ему сопутствовала, а Питер считал удачу главным условием выполнения своих проектов, но она постоянно изменяла ему. Пока у него оставались средства, спекуляции его были великолепны, но в последние годы они ограничивались такими незначительными делами, как игра в лотерее. Однажды он отправился в золотоискательскую экспедицию куда-то на юг и с поразительной изобретательностью умудрился там опустошить свои карманы более основательно, чем когда-либо прежде, в то время как остальные участники экспедиции полными пригоршнями набивали карманы золотыми слитками. Несколько позже он истратил наследство в тысячу или две долларов на покупку мексиканских акций и сделался благодаря этому владельцем целой провинции; однако эта провинция, насколько Питеру удалось установить, находилась в тех местах, где он мог бы за те же деньги приобрести целую империю, а именно - в облаках. По окончании поисков этой ценной недвижимости Питер вернулся в Новую Англию таким изможденным и обтрепанным, что пугала на кукурузных полях кивали ему, когда он проходил мимо них. "Их всего лишь трепало на ветру", возражал Питер Голдтуэйт. Нет, Питер, они кивали тебе, ибо пугала узнавали своего брата.

В то время, к которому относится наш рассказ, всего дохода Голдтуэйта едва ли хватило бы на уплату налога за старый дом, в котором мы его застаем. Это был один из тех запущенных, поросших мхом деревянных домов с башенками, которые рассеяны по улицам наших старых городов, с мрачно насупленным вторым этажом, выступающим над фундаментом и как бы хмурящимся на окружающую его новизну. Этот старый отчий дом, хотя и бедный, но расположенный в центре главной улицы города, мог бы принести еще кругленькую сумму, однако дальновидный Питер имел свои причины не расставаться с ним и не продавать его ни на аукционе, ни частным образом. Казалось, что-то роковое связывает его с местом, где он родился, ибо, хотя он часто стоял на грани разорения и ныне находился именно в таком положении, он не делал шага за эту грань, того шага, который бы вынудил его отдать дом своим кредиторам. Здесь он жил, преследуемый неудачами, и здесь он будет жить, пока не придет к нему удача.

Итак, тут, в его кухне - единственном помещении, где огонь очага разгонял холод ноябрьского вечера, - бедного Питера Голдтуэйта посетил его прежний богатый компаньон. В конце их беседы Питер, охваченный чувством унижения, взглянул на свою одежду, которая местами выглядела столь же древней, как и времена фирмы "Голдтуэйт и Браун". Верхнее его одеяние представляло собой род сюртука, страшно выгоревшего и залатанного на локтях кусками более новой материи; под ним была надета потертая черная куртка, несколько пуговиц которой, обтянутых шелком, были заменены другими, иного образца; и наконец, хотя на нем и была пара серых панталон, они были очень потрепаны и местами приобрели коричневый оттенок из-за того, что Питер часто грел ноги у скудного огня. Внешность Питера вполне соответствовала нарядности его одежд. Седой и тощий, с ввалившимися глазами, бледными щеками, он представлял собой законченный образец человека, который до тех пор питался вздорными проектами и несбыточными мечтами, пока уже не мог ни поддерживать долее свое существование подобными вредными отбросами, ни принимать более питательную пищу. Но в то же время Питер Голдтуэйт, этот свихнувшийся простак, каким он, быть может, и был на самом деле, мог бы сделать блистательную карьеру в обществе, используй он свою фантазию в воздушных предприятиях поэзии, вместо того чтобы сделать ее злым демоном своих коммерческих дел. В конце концов он был неплохим человеком, притом безобидным, как дитя, и в той мере был честен и благороден и сохранял врожденное джентльменство, насколько это позволили бы любому беспорядочная жизнь и стесненные обстоятельства.

Стоя на неровных камнях у своего очага, Питер оглядел жалкую, мрачную кухню, и глаза его загорелись энтузиазмом, никогда не покидавшим его надолго. Он поднял руку, сжал кулак и энергично стукнул по закоптелой каминной доске.

– Час настал, - сказал он.
– Имея в своем распоряжении такое сокровище, было бы глупо оставаться и дальше бедняком. Завтра утром я начну с чердака и не кончу до тех пор, пока не снесу весь дом.

В глубине, в углу около очага, как колдунья в темной пещере, сидела маленькая старушка, штопавшая одну из двух пар чулок, которые спасали ноги Питера Голдтуэйта от мороза. Так как чулки были порваны до того, что заштопать их уже было никак невозможно, она вырезала кусок материи из негодной фланелевой нижней юбки, чтобы сделать из них новые подошвы. Тэбита Портер была старой девой, ей было более шестидесяти лет, и из них пятьдесят пять она просидела в том же углу у очага, ибо ровно столько лет прошло с тех пор, как дед Питера взял ее а дом из приюта. У нее не было других друзей, кроме Питера, точно так же, как у Питера не было ни одного друга, кроме Тэбиты. Пока у Питера был кров над головой, Тэбита знала, где ей приклонить голову, а если бы она оказалась бездомной, она взяла бы своего хозяина за руку и повела бы его в свой родной дом - в приют. Она любила его настолько, что если бы это когда-нибудь понадобилось, она отдала бы ему свой последний кусок хлеба и укрыла его своей нижней юбкой. Но Тэбита была старухой со странностями, и хотя она никогда не заражалась причудами Питера, тем не менее она настолько привыкла к его чудачествам и безрассудствам, что считала их чем-то совершенно естественным. Услышав его угрозы снести дом, она спокойно подняла глаза от работы.

– Лучше кухню оставить напоследок, мистер Питер, - сказала она.

– Чем скорее мы покончим со всем этим, тем лучше, - отвечал Питер Голдтуэйт.
– Мне до смерти надоело жить в этом холодном, темном, продуваемом ветром, закопченном, скрипящем, стонущем, мрачном старом доме. Я почувствую себя молодым, когда мы перейдем в мой великолепный кирпичный дом, что произойдет, если будет угодно небесам, будущей осенью, как раз в это время. У тебя, старая моя Тэбби, будет комната на солнечной стороне, отделанная и обставленная самым лучшим образом, по твоему собственному вкусу.

– Мне бы хотелось такую комнату, как эта кухня, - отвечала Тэбита.
– Я не буду себя чувствовать там как дома до тех пор, пока место в углу, у каминной трубы, не почернеет от дыма так же, как здесь, а этого не случится и за сто лет. Сколько вы собираетесь потратить на дом, мистер Питер?

– Какое это имеет значение?
– надменно воскликнул Питер.
– Разве мой прапрадед, Питер Голдтуэйт, который умер семьдесят лет назад и в честь которого я назван, не оставил сокровище, достаточное, чтобы построить двадцать таких домов?

– Этого я не могу сказать, мистер Питер, - заметила Тэбита, продевая нитку в иголку.

Тэбита прекрасно понимала, что Питер намекает на огромный клад драгоценных металлов, который, как говорили, спрятан где-то в погребе или в стене, под полом, или в потайном чулане, или в каком-нибудь другом закоулке старого дома. По преданию, богатство это было скоплено старшим Питером Голдтуэйтом, в характере которого, по-видимому, было много сходного с характером нашего Питера. Тот так же, как и этот, был сумасбродным прожектером, стремившимся накапливать золото мешками и возами, вместо того чтобы копить его монета за монетой. Как и у Питера-младшего, его проекты неизменно терпели крах и, если бы не блистательный успех последнего предприятия, едва ли оставили бы этому худому и седому старику и пару штанов. О его счастливой спекуляции ходили самые разные слухи: одни намекали, что старый Питер добыл золото с помощью алхимии, другие - что он извлек его из чужих карманов с помощью черной магии, а третьи, уж вовсе без всяких оснований, - будто дьявол открыл ему свободный доступ к казначейству старой провинции. Однако считалось установленным, что какое-то тайное препятствие помешало ему насладиться своим богатством и что у него были основания скрыть его от наследников или по крайней мере что он умер, не открыв места храпения этого богатства. Отец нашего Питера настолько верил в эту историю, что велел перекопать весь подвал. Что же касается самого Питера, то он предпочитал принимать это предание за бесспорную истину, и среди его многочисленных бедствий у него было единственное утешение: если все другие средства окажутся безрезультатными, он сможет создать себе состояние, снеся свой дом. Однако если он не испытывал тайного недоверия к этой золотой сказке, то трудно объяснить, почему он позволял отчему крову существовать так долго, хотя еще ни разу не было случая, когда бы сокровище его предка не нашло для себя сколько угодно свободного места в его сундуке. Но вот наступил критический момент. Отложи он поиски еще немного - и дом уйдет из рук прямого наследника, а с ним вместе и огромная груда золота, которая останется лежать там, где ее погребли, пока не разрушатся древние стены и не откроют ее чужим людям будущих поколений.

– Да, - воскликнул снова Питер Голдтуэйт, - завтра же я примусь за дело!

Чем глубже вдумывался Питер в свою затею, тем более росла его уверенность в успехе. По природе он был столь жизнерадостен, что даже теперь, в ненастную осень своей жизни, он смог бы потягаться в веселости с другими людьми, переживающими свою весну. Воодушевленный блестящими планами на будущее, он начал, как бес, прыгать по кухне, выделывая причудливые антраша тощими конечностями и строя диковинные гримасы на изможденном лице. Мало того, в избытке чувств он схватил Тэбиту за обе руки и принялся кружить старуху по комнате, пока неуклюжие движения ее ревматических ног не заставили его разразиться хохотом, отдававшимся эхом во всех комнатах, словно в каждой из них смеялся Питер Голдтуэйт. Наконец он подпрыгнул, почти скрывшись из глаз в дыму, застилавшем потолок кухни, и, благополучно опустившись вновь на пол, попытался принять свой обычный серьезный вид.

– Завтра на рассвете, - повторил он, взяв лампу, чтобы отправиться ко сну, - я проверю, не спрятано ли это сокровище где-нибудь в стене чердака.

– А так как у нас кончились дрова, мистер Питер, - сказала Тэбита, пыхтя и отдуваясь после недавних гимнастических упражнений, - вы будете разбирать дом, а я пущу на топливо его обломки.

И великолепные же сны снились этой ночью Питеру Голдтуэйту! То он поворачивал увесистый ключ в железной двери, похожей на дверь склепа, за которой открывался подвал, засыпанный, как амбар золотым зерном, множеством золотых монет. Кроме того, там были кубки с чеканными узорами, миски, подносы, блюда и крышки, которыми накрывают кушанья, из золота или позолоченного серебра, а также цепочки и другие драгоценности несметной цены, хотя и потускневшие от сырости в подвале, ибо все богатства, безвозвратно потерянные для людей, будь они спрятаны в земле или погребены на дне океана, Питер Голдтуэйт нашел в одной этой сокровищнице. То он возвращался в старый дом таким же бедным, как и прежде, и его встречал у двери худой седовласый человек, которого он мог бы принять за самого себя, если бы его одежда не была гораздо более старинного покроя. А дом, не утратив своего прежнего вида, превратился в дворец из драгоценных металлов. Полы, стены и потолки были из полированного серебра; двери, оконные рамы, карнизы, балюстрады и ступени лестниц - из чистого золота; серебряными были стулья с золотыми сиденьями, золотыми - высокие комоды на серебряных ножках и серебряными - кровати с одеялами из золотой парчи и простынями - из серебряной. Дом, очевидно, претерпел это превращение в результате единого прикосновения, ибо он сохранил все приметы, памятные Питеру, только они были теперь на золоте или серебре, а не на дереве, и его инициалы, которые он мальчиком вырезал на дверном косяке, виднелись столь же глубоко на столбе из золота. Питер Голдтуэйт был бы счастливым человеком, если бы не своего рода обман зрения, из-за которого всякий раз, когда он оглядывался назад, дом утрачивал свое сверкающее великолепие и возвращался к унылой мрачности вчерашнего дня.

Рано утром Питер был уже на ногах, схватил топор, молоток и пилу, которые он положил у кровати, и поспешил на чердак. Чердак был еще скудно освещен холодными солнечными лучами, которые начинали пробиваться сквозь почти непроницаемое стекло слухового окна. Моралист мог бы здесь найти богатый материал для высоких и - увы!
– бесполезных размышлений. Что такое чердак? Обычно это склад минувших мод, всяких устаревших мелочей и побрякушек, которые нравились один какой-то день, - всего того, что имело цену в глазах одного только поколения и перешло на чердак, когда это поколение сошло в могилу, не для сохранения, а только чтобы не путалось под ногами. Питер увидел груду пожелтевших и покрытых плесенью конторских книг в пергаментных переплетах, куда давно умершие и погребенные кредиторы чернилами заносили имена умерших и погребенных должников, причем чернила эти успели так выцвести, что легче было бы разобрать надписи на их поросших мхом надгробных плитах. Он нашел там старые, изъеденные молью платья, которые он мог бы надеть, если бы они не превратились в тряпье и лохмотья. Здесь лежала обнаженная ржавая шпага, но не офицерская, а короткая французская рапира из тех, что носят джентльмены, никогда не покидавшая своих ножен, пока не потеряла их. Здесь были трости двадцати различных видов, но без золотых набалдашников, и пряжки для туфель разнообразных фасонов и из разных материалов, но не из серебра и без драгоценных камней. Здесь был большой ящик, доверху набитый башмаками на высоких каблуках и с острыми носами. Здесь на полке стояло множество склянок, до половины наполненных старыми лекарствами, перенесенными сюда из комнат умерших после того, как другая половина этих лекарств сделала свое дело для предков Питера. Здесь был, чтобы покончить с этим перечнем предметов, которые никогда не будут выставлены на аукционе, осколок большого, в рост человека, зеркала, которое из-за пыли, покрывавшей его тусклую поверхность, заставляло отражавшиеся в нем вещи выглядеть еще старее, чем они были в действительности. Когда Питер, не знавший о том, что здесь имеется зеркало, увидел неясные очертания своей собственной фигуры, он на минуту вообразил, что прежний Питер Голдтуэйт вернулся, чтобы помочь, а может быть, и помешать его поискам спрятанного богатства. В эту минуту в его мозгу промелькнула странная мысль, что он и есть тот самый Питер, который спрятал золото и, следовательно, должен знать, где оно лежит. Однако именно этого он почему-то не помнил.