Чтение онлайн

Яблоко исчезло в воде, и в эту секунду мне передали приказ:

«Сильный зюйд-вест обнажил дно моря между Строгановской и Литовским полуостровом. Туда ринулись, презирая смерть, героическая огневая бригада и 15-я инзенская дивизия. Они уже взяли приступом Литовский полуостров и, направляя удар на Армянский Базар, обходят левый фланг неприятеля. Перекоп будет нашим в ближайшие часы. 30-я дивизия не должна отставать. Герои-буденовцы требуют дороги для своих коней. Дамба и мост должны быть сегодня же в наших руках».

Этот приказ оказался сильнее морской пучины и ревущих гранат. По доскам восстановленного моста вскоре загремели подковы буденовских коней.

Наш бронепоезд вынырнул из утренней мглы, и паровоз, как гигантская граната в намеченную цель, вонзился в пасть моста.

Не знаю, откуда взялась у нас удивительная ловкость, с которой мы брали приступом лоснящуюся скользкую дамбу. Мы очутились на мосту и помчались вслед за бронепоездом. Утром Чонгар стал нашим.

На южном участке Таганаша мы с песнями шли в штыковую атаку на отчаянно сопротивляющихся белых. В степи за Таганашем сверкали клинки сабель буденовцев.

Я кричал до хрипоты, собирая остатки своей роты, когда из калитки беленького домика вышла сморщенная старушка, вся в черном, и направилась ко мне. Она улыбалась, и я видел в ее улыбке давно угасшую девичью застенчивость. Старушка вынула из-под фартука три яблока и протянула мне. Яблоки были нежно-розовые, такой же формы, как и то, которое на рассвете принесло мне море. С нескрываемым смущением взял я их в руки, но старушка ласково сказала:

— Попробуй, сынок, освежись.

Предчувствуя разочарование, но желая соблюсти вежливость солдата, я надкусил яблоко. Во рту моем разлился незнакомый, нежный, живительный аромат освежающего сока. Улыбнувшись, я благодарно кивнул старушке.

Я почувствовал на своих губах вкус победы.

Мы вышли в поле, не дождавшись вечера, хотя излюбленной нашей тактикой было наступать в сумерках, чтобы казаться многочисленней.

В непрерывных боях ряды наши сильно поредели. Из щупленьких взводов, похудевших батальонов состоял наш курсантский полк к началу осени.

И сегодня целый день мы с неприятелем щупали друг друга.

Мы наступали. Неприятель хотел нас укусить, глубоко вонзить свои хищные зубы в наши ряды перед тем, как покинуть край. Но это ему не удалось. Мы стремительно ударили и ловко увернулись от укуса. Неприятель сгинул.

Значит, ночь проведем под крышами. Это кстати: наши отслужившие свои срок шинельки не очень-то защищали от холода сентябрьских ночей.

Мы рвались к югу. За слипами нашими осталось уходящее лето, а впереди закрытый огнем неприятеля, но сулящий победу, тепло маячил Крым. Гражданская война шла к концу. Мы трепали Врангеля.

Уже вечерело, когда мы подошли к селу. Подравняли немного ряды, чтобы придать себе более военный вид, но усталость рассыпала колонну.

Слева, рядом со мной волочился Федька Меркулов, справа — Давидка Грип. У Федьки из растоптанной бутсы вылезал большой палец, вчера еще бутсы не были в таком плачевном состоянии. Давидка уже две недели тому назад потерял свою фуражку во время одного из махновских налетов.

Я слыл старым воякой, это было основой моего авторитета. И подумать только: мне было тогда всего девятнадцать лет, а я уже насчитывал два года фронтовой службы.

Я устал. Шел, еле волоча ноги. Целый день провел в разведке. Мы прятались в кукурузе, ползали по канавам около бахчей, отдыхали в зарослях подсолнухов и, удерживая бешено стучащие сердца, вслушивались в тишину глубоких балок, заросших кустами и казавшихся нам коварными засадами. Мы ходили в разведку втроем. Я был старшим, и мне казалось, что я устал больше других.

Вошли в село, как входят крестьяне, возвращающиеся с полей после изнурительного трудового дня.

В селе полным ходом шла молотьба. В нескольких местах гудели молотилки, тяжело стонали под обилием снопов барабаны. Мягкий сентябрьский закат окрашивал золотом смешанную с соломой пыль дорог.

Дома смотрели на нас чуждо и неприветливо. Жителей мы почти не видели. То тут, то там с крылечка вглядывались в нас старухи. Неприязнь и отчужденность сверкали из-под прикрытых ладонью глаз.

С одного из дворов к нам доносились хорошо знакомые звуки молотьбы. Клекотали зубчатые колеса конной молотилки. Сидящий на дышле мальчик-погонщик молодцевато покрикивал на лошадей:

— Эх вы-ы-ы! Лени-и-вые! Заду-умались!

Слышно было щелканье кнута. Урчал барабан, шлепали ремни, дребезжали колеса. Я ощущал в носу свежую пыль соломы, на ресницы садилась ее щекочущая пудра. Запахи детства веяли вокруг меня. Неудержимо потянуло к работе, и так печально, печально стало мне в этом чужом, далеком селе.

Взглянул я на своих товарищей, вижу — тоже скрутила их тоска. Давидка Грин, черноглазый полтавский портной, высоко нес на длинной шее свою круглую голову, обросшую проволокой волос. Федька Меркулов на каждом шагу вытряхивал пыль из бутсы. Мы молчали. И в эту секунду как будто радуга прорезала пасмурное дождливое небо: весело и дружно, зажигая радостью души, зазвенел девичий хор.

Скирды кладут. Только во время скирдования можно так хорошо петь.

Радостно встрепенулся я навстречу звукам, и не только я один. Даже комиссар нашей роты Василий Васильевич вытянулся и остановился, и вся рота сразу вросла в землю. Прошло несколько минут, пока идущие за нами реденькие взводы почувствовали остановку.

— А ну, чего стали? — послышались крики сзади. Мы двинулись. Песня отстала. Мы шли к церковной площади сквозь строй домов, прятавшихся за акациями. Песня звучала все тише, но еще звучала, и я вдруг остро почувствовал, как далеко ушел от своего дома.

Я поправил на плече отяжелевшую винтовку и сплюнул в пыль, что было у меня всегда признаком неудовольствия. Давидка повернулся ко мне и удивленно спросил:

— Скажи, пожалуйста, будет ли когда-нибудь конец этому дню?

Я ответил не сразу. В моем сердце бушевало невыразимое, непонятное мне волнение.

— Бьешься целый день, за них бьешься, за этот чертов народ несознательный, а они тут молотьбу затеяли, скирдуют, как будто кругом все спокойно.

Федька поднял голову.

— Верно. Обидно ведь.

— И поют тут еще, — продолжал я ворчать, распаляя себя, как распаляешься в атаке.

— А хорошо поют, — сказал неожиданно Василий Васильевич. — Девчата, видать, дружные.

Я прислушался. Василий Васильевич — старая лиса, слова зря не проронит.

— Как будто не за них деремся, — бросил я и сердито поправил ремень винтовки.

— Второй взвод, направо по трем дворам! Третий взвод, налево по четырем дворам! Пулеметчики, в школу!

Батальон растекся по улице. Калитки неохотно скрипели, хриплые собаки рвались с привязей. За медленно открывающейся дверью нас встречал испытующий женский взгляд.