Рассказы
Шрифт:
И вот пополз слух по Тольне, что хозяин этого дома собирается в Иерусалим!
И говорил об этом весь город: в синагоге и в лавках, взрослые и дети, потому как не случалось такого в Тольне с самого её основания.
Так случилось, что в начале лета запретили власти ирув [1] , что стоял в городе испокон веку. А случилось это вот как. Местный христианский священник уехал в другой город, а когда прибыл приемник его, как раз умер один богатый крестьянин, и понесли его хоронить с хоругвями и крестами, как у христиан принято. Священник с непокрытой головой, в золочёных одеждах шёл впереди и басом пел молитвы. И вот дошли они до ирува, ну, то есть, до верёвки, на жердях натянутой и таким образом разделяющей город на части. Вдруг один из людей несших хоругвь зацепился ею за натянутую наверху верёвку ирува, не удержался на ногах и упал на землю. Новый поп назавтра написал кляузу в Киев с проклятиями на весь род иудейский, и вскоре пришёл оттуда указ губернатора — немедленно запретить ирув. И осталась Тольна по субботам, как дом с выломанной дверью… Привычка в праздничный день выходить мужчинам в город с молитвенниками, в талите, а женщинам — в красивых платках была у горожан столь крепка, что, нарушая ирув, люди оскверняли и субботу. И резник Иегошуа не мог со спокойным сердцем смотреть на это и молчать. И сказали люди: это будет последней каплей — оставит Иегошуа Тольну и уедет в Святую землю. А некоторые говорили, будто он просто дал обет, что, когда исполнится ему семьдесят лет — уедет он в Эрец Исраэль, и теперь пришла пора исполнять обещание. А я, подумав, решил для себя, что просто открылся Иегошуа-Натану Бог еврейский во время сна ночного и сказал ему: «Уезжай, уезжай, Иегошуа, из своей маленькой Тольны и взойди ты в страну единоверцев твоих!» И друзьям своим я это рассказал, и они тоже решили, что был ему знак свыше. Нас только удивляло, что после явления Господа во сне Иегошуа-Натану, он ещё попросил разрешения на своё путешествие сначала у старухи-жены, а потом у всех предков, покоившихся в тиши старого кладбища, а после этого ещё и к городскому раввину пришёл! И склонил раби голову, перед Иегошуа и сказал ему шёпотом из самого сердца: «Даст Бог — не прошла ещё и половина твоей жизни!»
1
Ирув — натянутая верёвка на жердях, устанавливаемых на окраинах населённого пункта и обозначающая по иудейской религиозной традиции «субботнюю границу», переступать которую еврею запрещено, чтобы не осквернить работой субботу. В данном случае — слишком длинной прогулкой, которую можно считать работой.
И представил я себе, как один из нас встанет и уйдёт в места, описанные в Святых Книгах и в книге Раши. И в точности увидел я, как поднимается резник Иегошуа и уходит туда, где были Калев и Этаниель-Бен-Кеназ, где одержали победу Амса и Йоав Бен-Цруя, и где похоронены Бней-Бтира и Байатус Бен-Знун. И человек, которого я видел каждый день за его огромным столом, отправляется в Землю Отцов. Какое у него теперь одухотворённое лицо! Но мысль, что этот старик уйдёт в Иудею, а я останусь в Тольне, в тысячах вёрст от Иордана, — не давала мне покоя. Мне это казалось страшной несправедливостью. Ночами я сидел на своей постели и представлял себе горы и долины Израильские, Шомрон, ручей Ха-Басор, вспоминал стихи из Святых Книг, и виделся мне человек, солнечным днём сидящий в тени виноградников и фиговых деревьев его, — всё перемешалось в моём вображении, превращаясь в мечту, обрастающую новыми высказываниями, чувствами и впечатлениями о великом народе.
Ещё во время прошедшего праздника Шавуот прочли мы в молитве «Мосефим»: за грехи наши лишены мы были страны нашей и рассеяны по землям далёким. Но вернуться можно, и резник Иегошуа-Натан туда отправляется. А что будет потом? О чём он будет молиться в Иерусалиме? И что люди тамошние скажут о нём? — Душа моя не ведала ответов, а учитель сказал обо мне: «Голова этого паренька давно уже в Эрец Исраэль, вместе с Иегошуа-резником.»
А Иегошуа тем временем занялся делами имущественными: хотел продать оставшуюся половину своего дела какому-то другому резнику, а не тому, молодому, у которого уже была часть работы от Натана. И молодой резник очень обиделся, и судился, и даже дрался с Иегошуа-Натаном из-за этого! Такое случилось с ним первый раз в жизни. А тут приехали сыновья и зятья, у которых уже и свои дети были, и стали просить у него, чтобы дал он им их часть наследства уже сейчас, при жизни. А он должен был и о себе позаботиться, потому как знал: нехорошо отправляться в Землю Обетованную с пустыми руками. Один деревенский, что очень хотел обосноваться в городе, пришёл и дал Иегошуа-Натану за его дом сто пятьдесят серебряных рублей наличными, а вся Тольна знала, что дом этот стоит не меньше двухсот… И не было в Тольне такого человека, который не купил в доме Иегошуа хоть что-нибудь. Кто в погоне за «удачной» покупкой, а кто от желания оставить у себя какую-нибудь вещичку на память о человеке, отправляющемся в Святую Землю. Такими были большинство покупателей. Одному на глаза угодила медная лампа, другому — литая сковорода; этому пасхальный бочонок, а тому — старые большие медные кастрюли. И как же доволен был пузатый Шломо-Иехиель, всегда занимающий место в восточной части синагоги, что купил подвернувшийся ему под руку горшок с пушистым кустиком мирта; а какой-то простой горожанин, что за двадцать лет не сделал ничего, чтобы хотя бы голову повернули в его сторону — купил ханукальный подсвечник на решётчатой подставке на восемь свечей, в основании которого лежали два льва, держащие на головах бочонок с маслом.
И снилось мне в ту ночь, что входит Иегошуа-Натан в ворота Иерусалимские, а с ним людей множество, и ведут они быка жертвенного под звуки свирели. А над дворами и домами горят свечи ханукальные, и идут люди со жрецами впереди, с помошниками жрецов и глашатаями кричащими: «Братья, братья! Придите с миром!»
И вдруг всё изменилось — я в огромной и страшной пустыне иду по барханам песка, надо мной тяжёлые бронзовые небеса. И несу я кувшин, а в нём чуть-чуть воды. И поднимаю я глаза, и вижу путника босого верхом на осле, издали зовущего меня: «Поди сюда, паренёк, дай мне напиться из твоего кувшина.» И подойду я со скрытым страхом, и подниму дрожащими руками кувшин, и прольётся вода. И закричу я, и открою глаза… — отец стоит над моею кроватью и говорит: «Вставай, сынок. Пришла пора молитвы утренней.» И встану я, и вымою руки, а лица у меня и не было ещё…
И почти уж опустел дом Иегошуа-Натана. Лишь стол сиротливо оставался стоять, а под ним мешки да узлы с подушками и одеялами, которым выпала честь сопровождать Иегошуа в Эрец-Исраэль. И оденется Иегошуа, возьмёт в руки толстый посох и начнёт кружить по городу — прощаться со всеми. И в каждом доме, куда не зайдёт Иегошуа, угощать его будут сладостями или вина немного поднесут, или незаметно сунут ему несколько монеток, как жениху, с пожеланиями добра, прежде чем покинет он город, и у многих на щеках видны будут слёзы, и да благословит Господь милосердных!
И будет ходить так Иегошуа-Натан целую неделю, из дома в дом, с улицы на улицу, а за ним — стайка ребятишек. Ни одного дома не пропустит Иегошуа-Натан и со всеми попрощается, от мала до велика, от богатого до бедного. И в богадельню к нищим вдовам зайдёт, и к Дворе, что штопает старые мешки, зайти не побрезгует.
Нищая Двора жила в низеньком домике на окраине, у самой реки, а с нею беспутный сын и больная дочь, которая уже десять лет не шевелила ни руками, ни ногами и не вставала с постели.
Был полдень. Солнце стояло высоко и разбрызгивало лучи по широкой воде. И отражались они и искрились в маленьких окнах больной девочки, и на белом покрывале, которым заботливые руки укрыли страдающее тело. И откроет Иегошуа-Натан дверь, и встанет Двора ему навстречу из угла, занятая там своим ремеслом, и предложит ему присесть. Давно такой важный гость не перешагивал её порога. И сидит резник у её стола вплотную к постели, в которой умерла надежда. Вот он здесь, а вот он встанет, и назавтра отправится в Иерусалим, к царю Давиду, рассказ о котором из Книги Псалмов знает девочка наизусть. Тихо в комнате — только мать вздыхает, а девочка лежит как камень, и нет лекарств для неё. Встанет Иегошуа покачнувшись, обопрётся на стол и посмотрит в бледное лицо больной девочки. И будто душа её проникнет в это мгновенье в него вместе со слившимися воедино каждодневными печалями душевными и жизни тяготами… И взмолиться бы резнику: «Именем Господа и рабов Его и пророков в Земле Святой прорицавших! В час, когда восхожу я в Землю, прошу Тебя, освободи от цепей кандальных душу эту, и да откроет глаза она и встанет как все! Читал я в книгах Твоих о чудесах таких…» И хотел он сказать что-то, но мать знаком остановила его — нет у девочки сил разговаривать. И не сказал Иегошуа ничего, и стал собираться уходить. И покажется вдруг старухе, как с дверью, закрывающейся за ним, уходит надежда последняя, и тьма кромешная опускается на жизнь её. И мелькнёт в мозгу её мысль и крикнет она: «Погоди немного, раби Иегошуа!» И побежит она в сени и поймает курицу единственную, что берегла к праздникам, и скажет: «Зарежь, почтенный, курицу эту твоими руками, которые скоро прикоснутся к Вратам Иерусалимским. И приготовлю я её, и сварю дочери, если только уважаемый позволит мне сходить за ножом его в город.» И ответит резник: «Хорошо. Будь по-твоему.» И свяжет Двора ноги курице, и принесёт пепла и рассыплет у порога, и побежит в город и принесёт нож резника, и передаст ему. Возьмёт Иегошуа-Натан нож и почистит его, и проверит ногтем остроту его, и найдёт его острым и кошерным. И поднимет курицу, глядящую на мир в смертельном страхе, наклонит ей голову, выдернет несколько перьев и благословит её на забой, и проведёт ножом своим по куриному горлу, и струйка крови брызнет на него. И, пока трепыхалась курица на земле, взял пепла Иегошуа и засыпал им кровь пролитую.
И была эта курица самой последней, что он зарезал в своём кровавом царстве, в котором правил он без перерыва целых пятьдесят лет.
И вот пришёл день, когда готов был Иегошуа к отъезду. Дов-Арье, служка городской общины, поднялся спозаранку и начал стучать в окна, как в дни «прощения» перед новолетием: «Вставайте, евреи Тольны, проводить резника вашего в Эрец-Исраэль!» И в каждом доме спешили, глотая на ходу, кто — трапезу утреннюю, а кто — молитву. Учеников отпустили из школы, а торговцы перестали торговать, и многие люди оставили дела свои, что обычно так легко не происходит: в будний день закрыли они лавки свои! Около дома Иегошуа стояла целая толпа: старые и молодые, мужчины и женщины с грудными детьми на руках. И даже христиане были, и стояли кучками и глазели на происходящее вместе с евреями. Большая крестьянская телега, запряжённая двумя волами, стояла рядом с домом, а на неё нагружены узлы с подушками и одеялами и всяким скарбом. Да и отъезжающим в Землю Обетованную осталось место. Вышел Иегошуа, одетый в чёрную одежду. С глазами, полными слёз, поцеловал он мезузу [2] своего старого дома, а следом за ним вышла его жена-старуха, закутанная в зелёную шаль, а за ней сыновья, зятья, невестки и внуки, а следом городской раввин, кантор синагоги, казначей с управляющим и много других уважаемых людей, и все с посохами в руках.
2
Мезуза — капсула с вложенной внутрь молитвой, прикрепляемая к косяку входной двери.
Свистнул мальчишка быкам, напряглись они, и дрогнула телега со всем грузом на ней, и двинулась. И пошла толпа за телегой, увеличиваясь с каждой улицей. Вот богачи городские, вот старики, вот управляющие и просто горожане. А с ними мастеровые и лавочники, извозчики и мясники, грузчики и шорники, учителя и молодёжь, и просто зеваки, провожающие весь этот караван. И шли они медленно-медленно, пока не добрались до окраины. И везде люди: и вокруг, и в домах у окон — все смотрят вслед телеге. И будет это утром летнего месяца Ава, месяца, в котором не веселятся, а поминают сынов израилевых погубленных и Храм разрушенный, а вскоре будут читать «Сжалься над народом моим» и вспоминать, как стало еврею изгнание вечным, и да не забудется ничего. И всё помнят в толпе провожающей. Поднялась тоска поколений многих и заполнила души людские, и стремились сердца их, как одно, туда — в ту крошечную страну восточную, куда один из них уходит сегодня. И забыли они о делах своих, и о домах своих, и о скарбе. И стояли люди на городской окраине, башмаки на ногах, шапки на головах, рубахи на плечах, посохи в руках… И да услышат они весть глашатая: пришёл Мессия!.. И да пойдут они в вместе с Иегошуа в ту страну, оставляя за собой дома и пожитки свои!..
И свистнет ещё раз мальчишка, и с трудом взберутся старики на телегу, и тронутся быки. А в сердцах людских вокруг стоящих — боль и тоска великие. И взмолился я, который день сдерживающий чувства свои и желание страстное взойти в Землю Израилеву с людьми этими! Взмолился я Господу, чтоб превратил Он меня в маленького любимого внука Натана!.. И чтоб не расставался со мной никогда!.. И чтоб взял меня с собой в Святую Землю!.. И с трудом стоял я на ногах из-за бури, бушевавшей в сердце моём.
Ещё мгновенье, ещё одно, — всё ещё верил я — и случится Чудо! И вспрыгну я на телегу, и уеду с ними…
И очнулся я стоящим в стороне, а телега с Иегошуа-Натаном уж едет… И не мог я больше душу сдерживать и закричал изо всех сил: «Забери меня, дорогой дядя Натан с собой в Землю отцов наших!.. А не возьмёшь — я умру!..» И поток слёз хлынул из глаз моих. И плакал я, и плакали вокруг, и плакали все…
Сион, прими с миром узников своих!