Рассказы
Шрифт:
— Нет, не складывается, — подумав, ответил Сильвер, — Мы же вообще в российские воды зашли только для того, чтобы принять Артема! Не было бы этого человека, не было бы и проблемы.
— Ну а может, весь смысл — в этом человеке? Чтобы он оказался здесь… Чтобы узнал, что на свете есть еще кое-что… кроме того, что он видит в своей жизни каждый день, из года в год. Может… море просто спасает Артема?
— Не складывается! Ни хрена его не спасает! Вот он был здесь. Все видел. И что? Убежал, спрятался обратно в свою серую жизнь, и не вернется! А насчет этой французской книжки… Ладно, литературной ценности не представляет. Но ведь, вы говорите, издание начала двадцатого века? Стало быть, для коллекционеров, уж точно, ценность имеет. Продавать эти книги можно, и за неплохие деньги! А вы — камин топите.
— Дружище! Насчет того, чтобы продавать — я ведь не книготорговец. Я капитан корабля-библиотеки. А насчет Артема… Вернется или не вернется… Это мы в октябре узнаем. Когда прочитаем пятьдесят вторые слова в письмах.
Вампирчики
— Нет, компьютер, интернет, это понятно. Но цветной лазерный принтер! Зачем он тебе на даче?
— Честно говоря, ни разу им тут не пользовался.
— Так на хрена привез?
— Ну, как… Где компьютер, там и принтер. А если уж принтер, так уж пусть будет хороший.
— Хех! Не могу за тебя не порадоваться. Просто так взял и штуку баксов — на ветер!
— Ты чё, какая штука. Сто пятьдесят.
— Что — сто пятьдесят?
— Сто пятьдесят долларов этот принтер стоит.
— Бэушный что ли?
— Почему бэушный. Новый.
— Да не может такого быть! Это где же…
— Погоди-ка, — перебил Сергея Петровича хозяин дачи, — Что это там за лысый у мангала маячит? Никак, Пашка Алексеев подъехал! Эгей! Павлик!
В честь тридцатилетия окончания института собрались на даче у Крицкого. Участок огромный, даже лес на нем растет. Дача бывшая генеральская. От деда осталась. Грибы можно собирать, не выходя с участка. Ну, соответственно и места для ночлега есть — два дома. Правда, ночевать собираются далеко не все. Хотя, что уж, казалось бы: суббота, завтра на работу не надо, собираемся, можно сказать, раз в пять лет — сам бог велел пообщаться не спеша! Выпить, опять же. Соответственно, за руль вечером уже не сядешь. А по-другому никак не уедешь, не идти же на ночную электричку двадцать минут через лес. Вот и не надо всех этих глупостей — вечерних отъездов! Остаться бы, посидеть допоздна, переночевать, выспаться как следует и в воскресенье уже уезжать. Но куда там! Пятидесятитрехлетние дядьки опутаны узами быта и бизнеса. Приехали и то не все. А из приехавших половина собирается вечером домой рулить. Прямо вот, можно подумать, такие уж у них неотложные дела!
Вот и Сергей Петрович тоже должен вечером уезжать. Завтра надо младшего сына на стадион везти, он в футбольной секции занимается, и в воскресенье в девять утра у них матч. Так бы жена отвезла, но ее машина сейчас в ремонте. А общественным транспортом она, понимаешь, уже ездить отказывается…
Стало быть, придется сегодня обойтись без спиртного. Ну да и бог с ним. Ну, впрочем, полстаканчика вина можно себе позволить, под шашлычок. Все-таки, ехать еще через несколько часов.
Сели на улице в большой беседке. Погода хорошая. Шашлык, вино. Добрая компания. Это ли не счастье! Говорили о том, о сем и уж, конечно, не обошлось без того, чтобы вспомнить середину восьмидесятых — студенческие годы. Всякие веселые глупости, которыми отличалась их институтская группа. Народ в ней подобрался, мягко говоря, озорной, никак не желавший расставаться с детством. То, бывало, сговаривались и в какой-то день всей группой приносили в институт игрушечные пистолетики. И в перерывах между лекциями на глазах у всего остального потока гонялись с этими пестиками друг за другом, играли в войнушку. Или, помнится, на картошке: все люди как люди — вышли в поле, работают. А их бригада и тут клоунирует: инсценирует картину Сурикова «Взятие снежного городка». Вместо снега — глина, вместо снежков — картофелины. А чего стоила игра в вампирчиков!
Эта игра заслуживает отдельного рассказа. На третьем курсе зимой по субботам у них были лекции во второй половине дня, с часу до шести вечера. Лекции проходили в большой аудитории, человек на сто, сделанной в форме амфитеатра. Окон в этом помещении не было. И вот однажды староста их группы (кстати, Крицкий), будучи дежурным, уходил из аудитории последним. И обнаружил одну замечательную вещь: если выключить свет и закрыть дверь, то в аудитории наступает абсолютная темнота. То есть, такая, к которой глаза не привыкают даже за несколько минут. Это замечательное открытие необходимо было поставить на службу человечеству. Не придумать какой-нибудь игры для большого темного помещения со сложным ландшафтом — это было бы непростительно. И игра не замедлила родиться. Участники делились поровну на две команды. Одна команда — вампиры. Другая — люди. Закрывалась дверь аудитории, выключался свет. Бесшумно блуждая во мраке, игроки старались найти друг друга. Задача вампира — укусить встречного, задача человека — ударить его по спине. Кто успел первым — победил. Побежденный переходил в команду победителя. Игра заканчивалась, когда в какой-либо из команд не оставалось ни одного участника.
Играли регулярно, каждую субботу. Но однажды случилась беда: после занятий преподаватель запер аудиторию и сдал ключ коменданту корпуса. Какой это был облом! Оказалось, что у группы успела сформироваться почти наркотическая зависимость от игры.
И тогда кто-то сказал:
— Боря! Ты комсорг. Тебе и выручать коллектив. Зайди к коменданту. Попроси ключ. Скажи, что нам надо провести комсомольское собрание.
Комсоргу, Борису Белкину, возразить было нечего. Он все сделал так, как было сказано. И прокатило! Комендант поверил и ключ выдал.
Состояние «комсомольцев» напоминало состояние наркоманов, дорвавшихся до дозы… Зашли в аудиторию, заперлись, вырубили свет. Началась игра! Но продолжалась недолго… Дело в том, что аудитория эта использовалась, в том числе, для проведения вступительных экзаменов. И в ней в разных точках были установлены видеокамеры, позволявшие контролировать, не списывает ли кто-нибудь. А трансляция с камер подавалась, как раз, в комендантскую. И вот, комендант, видимо, решил полюбопытствовать, как проходит комсомольское собрание. Включил камеры… Полная темнота. И тишина, периодически нарушаемая возгласами типа «А-а! Полегче кусайся, больно же!»
Как комендант истолковал происходящее, это интересный вопрос. Но, так или иначе, вскоре в дверь аудитории раздался стук. А потом сердитый голос:
— Открывайте немедленно!
Включили свет, собрались на первых рядах, комсорг Боря встал у доски. После этого отперли дверь. Вошел комендант.
— Подходите по одному, показывайте пропуска. Буду записывать ваши фамилии. Пусть деканат с вами разбирается. А с комсоргом — комитет комсомола.
Не очень приятная, конечно, вышла ситуация, но, в общем, ерунда. Ведь никакого преступления студенты не совершили. Но тут произошло нечто неожиданное. Комсорг Боря шагнул к коменданту и зашипел:
— С-с-с-с… Ес-с-сли ты… С-с-сука…
Изо рта у комсорга торчали два острых клыка!
— Ес-с-сли ты кому-нибудь с-с-скажеш-ш-шь… Ты не ж-жилец-ц-ц!
После чего Боря протянул коменданту ключ от аудитории. Несколько секунд тот стоял, открыв рот, потом схватил ключ и выскочил вон.
— Смываемся! — сказал Крицкий. Группа покинула помещение и поспешила к выходу из корпуса.
— Ты чё, охренел? — на ходу спросил у комсорга Петька Третьяков, — Зачем ты так?
— Не хотел, чтобы он в комитет комсомола настучал, — ответил Боря, — Не нужны мне неприятности по комсомольской линии.
— А как ты клыки сделал?
Сейчас уже никаких клыков у комсорга не было.
— Накладные! Специально принес, хотел прикол какой-нибудь с ними устроить. Пока комендант ко мне спиной стоял, а вы все на него пялились, я их и вставил.
— А покажь клыки!
Боря остановился и сунул руку в карман. Потом в другой.
— Ё-моё… Где же они? Блин, потерял! В спешке сунул их… Видать, мимо кармана.
Испугался ли тогда комендант или просто решил простить этих ненормальных, но, во всяком случае, никаких неприятностей не последовало. Однако, в вампирчиков с тех пор больше уже не играли.
— А кстати, кто-нибудь что-нибудь знает про Борю Белкина? — спросил Петя Третьяков, со стаканом вина в руке усаживаясь в соломенное кресло. Смотреть на это было страшно: казалось, что сейчас ножки кресла разъедутся и стодесятикилограммовое тело Пети плюхнется на пол веранды. А ведь в институтские годы Третьяков вовсе не был толстяком и не проявлял к полноте ни малейшей склонности. Вот, что делает с людьми время… «И нервы! — говорил Петя. — Когда есть, о ком заботиться, переживаешь много. А от этого аппетит просыпается. И вот результат»… Кресло, впрочем, оказалось достаточно крепким и вес Петиного тела выдержало.