Рассказы
Шрифт:
"Неужели так забивает, притупляет жизнь?" -- спросил он себя и тут же вспомнил, что Ольга ждет его и что ему предстоит выполнить трудную задачу.
Что же, собственно, надо было делать? Выйти из своей засады, напугать до полусмерти эту и без того уже напуганную женщину? Видеть ее ужас, ее горе, слышать ее мольбы и... Что же дальше? Отнять у нее эту дрянь, набрать которую стоило ей столько трудов, обвинить ее в краже, лишить ее тепла и, может быть, лишить горячей пищи ее детей, таких же худых и запуганных, как она?
Женщина продолжала кормить ребенка и в то же время тревожно оглядывалась по сторонам.
"Подойти, пристыдить, пригрозить даже, а потом простить?" -- подумал Николай Иванович и тут же возмутился, до того лживой и бессмысленной показалась ему эта сцена. К тому же одна мысль, что появление его, несомненно, вызовет у этой кормящей женщины испуг, почти ужас, стала ему настолько невыносима, что он забыл свою решимость достойно выполнить возложенную на него обязанность и -- отступил. Щурясь и поминутно поправляя очки, осторожно шагал он, пробираясь среди кустов и деревьев; он прятался за стволы и останавливался, оглядываясь на сидящую женщину. Когда под ногой его слабо хрустнул вереск, он сразу пригнулся к земле, на лице его отразился испуг, а в груди сильно забилось сердце.
"Боже мой!
– - невольно подумал он,-- кто же вор? Я ли боюсь этой женщины, или она боится меня?"
Когда Николай Иванович сообразил, что ушел достаточно далеко, он наконец выпрямился, облегченно вздохнул полной грудью и быстро зашагал по направлению к своему экипажу.
– - Ну, что?
– - спросила Ольга Ивановна.
– - Никого!
– - храбро ответил он.-- Я исходил всю эту часть леса. Тебе показалось.
Она пытливо глянула ему в лицо, он хотел ответить ей прямым, откровенным взглядом, но покраснел и смешался.
Когда Николай Иванович уселся на свое место, Ольга передала ему вожжи, лошадь фыркнула, тряхнула головой и пошла крупным шагом. Наступило неловкое, напряженное молчание, а из лесу, со стороны оврага, отчетливо раздались короткие, гулкие удары топора.
– - Ну, Ольга,-- сказал Николай Иванович, чувствуя, что его ложь не удалась,-- я не имел мужества... Духу у меня не хватило... Женщина, понимаешь ли, больная, нищая... Женщина с ребенком...
Он опять покраснел.
Ольга Ивановна заметила это; она подумала, что брату стыдно и неловко за свою сентиментальность и ложь. Она ласково заглянула ему в глаза и засмеялась.
– - Ничего, Коля, ничего, -- успокоила она его.-- Все дело, конечно, только в привычке.
В ДОРОГЕ
Шел первый час ночи. В большой зале третьего класса, тускло освещенной газовыми рожками, было людно: спали на лавках, спали растянувшись на полу и подложив под голову туго набитый холщовый мешок. То и дело отворялись и хлопали двери, пропуская клубы холодного воздуха. Кругом слышалось движение, снаружи доносились свистки паровоза и мерный стук то приближающихся, то вновь удаляющихся колес; раздавались голоса. Вот снова хлопнула дверь, и теперь уже в самой зале задребезжал и залился звонок.
– - Батюшки! нам, что ли?
– - спросила женщина и бестолково засуетилась, поправляя на себе платок и хватаясь кругом за что попало. Она спала на полу, рядом с ней, увернутый в лохмотья, лежал маленький ребенок.
– - Постой, тетка, не торопись,-- обратился к ней с лавки молодой парень, франтоватый по-приказчичьи, с некрасивым самоуверенным лицом.-- Ишь ты, проворная какая! Сказано тебе, нам тут почитай до свету сидеть.
– - Ох, родимый, как бы не пропустить. Спросить бы разве?
– - Чего спрашивать-то? ведь и то говорят тебе. В одно место едем, чего же тебе вперед-то соваться.
– - Да ты верно знаешь-то?
– - спросила баба.
– - Уж верно. Сами едем, чего ж тут.
Он достал из кармана скомканную папиросу, расправил ее, нащупал там же спичку и стал чиркать ей о стену.
– - Ишь у тебя там какой простор,-- заговорил он опять, раскуривая и потягиваясь на лавке,-- а у меня здесь не повернись.-- Баба сидела на полу, и лицо ее, сперва испуганное, теперь успокоилось и приняло сосредоточенное, тупое выражение.
– - Оно ничего, просторно,-- ответила она,-- несет только по полу-то. Прозябла.
– - Ничего, в вагоне согреешься. Опять небось под лавками лазить будешь. Зайцем. Ловко! И распотешила ты народ, когда у тебя ребенок там запищал. Животики надорвал! Кричит, а тут -- "билеты пожалуйте". И как тот только не догадался, удивленье!
– - Может, и догадался, да так, добрая душа. Ведь и у кондукторов душа есть, братцы,-- отозвался старик, сосед по лавке.-- Куда едешь-то, тетка?
– - В Москву,-- задумчиво ответила баба.
– - Из голодных мест, что ли? На заработки?
– - В мамки хочу. Вот ребеночек-то мой; его в казенный дом определю, а сама в мамки.-- Она глубоко вздохнула, подперла подбородок рукой и задумалась. Парень сплюнул и весело засмеялся.
– - Ишь голодные-то вы, голодные, а ребят незаконных в казенные дома возите,-- насмешливо заметил он и прищурился.-- Что ж, ты ничего... Я тебя с вечеру заприметил. Закорузла только больно.
Баба заволновалась. Губы ее зажевали, а глаза глянули испуганно.
– - Ничего! в городе отмоешься. В мамках житье хорошее; меня к себе в гости позови.-- Он расхохотался, но она не ответила ни слова и продолжала смотреть перед собой во все глаза.
– - Вдова, что ли?
– - окликнул ее старик.
– - Вдова.
– - Плохо у вас этим годом?
– - Вот как плохо! нет ничего,-- ответила баба и опять вздохнула.
– - Прогневался бог!
– - заключил старик и, охая, повернулся на жесткой скамье.
– - Двое их еще, старшеньких-то,-- тихо заговорила баба.-- Господи боже мой, как тут без отца кормить-поить? Семья у нас большая, неделеные мы; всякий о своем и радеет, а сиротки кому нужны?
– - Старики, что ли, живы?
– - Старики. Свекор ничего, а свекровь... "Выгоню, говорит, и с детьми". А чем младенцы виноваты? И с чего это, дедушка, у людей такое лютое сердце бывает? Человека готовы со свету сжить, жалости нет никакой.
– - Ты, тетка, меня попроси, я тебя пожалею,-- опять засмеялся парень,-- я добрый. Не веришь?
Баба покосилась в его сторону и смолкла.
– - Плохо, плохо!
– - заговорила она опять, как бы про себя.-- Все бедность наша. Прежние годы не богато жили, да нужды такой не видали. Поглядел бы покойник-то мой... Скотинки ничего не осталось. Не продали бы -- все равно к весне бы подохла.