Чтение онлайн

— Последнего все равно принимаем не позднее полдевятого. Это же не две секунды.

— У нас ЧП было, БОПТы в городе… Закрыть надо сегодняшним числом. Вы обязаны.

Дверь открылась. Вышел офицер.

— Давайте бумаги.

Потом обратился к Васе:

— Пошли.

Вася встал, мы обнялись. Я вскрикнул.

— Ноги? — спросил Вася.

— Да.

— Ничего, — он нежно, по-братски потрепал мне шею, — все проходит… Пройдут и ноги.

— Я щас дверь закрою, быстрее, — сказал офицер.

Вася зашел в Пункт.

— А вы-то куда на ночь глядя, — спросил меня офицер, — без машины, ночью, в поле? Оставайтесь, у нас есть комната для гостей и душ.

— Нет, я… так… Мне надо в город.

— Ну, как хотите.

Я ждал, что Вася обернется, и он обернулся. Но дверь закрылась быстро, и я не увидел его лицо.

Я стоял один, промокший, с больной ногой. Чего-то ждал, хотя уже нечего было ждать, и упрекнуть себя было не в чем. Я сделал все верно, и даже если утром в чем-то дал слабину, действовал не по закону, то в течение дня все исправил… Успел…

Я подумал, что правильно идти в сторону Прощайки и посмотреть, что там с убитыми солдатами и Сергеевым. Но это можно было сделать и завтра, а можно было и совсем не делать, просто позвонить и сообщить. Как-нибудь…

Я устал. И вдруг понял, что уже не стою у Пункта, а бреду по лугу, и Пункт совсем погасил огни, исчез за поворотом. Стая голубей зашумела надо мной, я прибавил шагу, нога разошлась. Я забеспокоился, соблюдут ли права Васи, не подвергнется ли он дискриминации. Ведь когда приговор приведут в исполнение, он уже не сможет высказать свои жалобы и пожелания. Да и вообще, любой мертвец, даже нормальный, не ИНООНЧ, — какие у него права?

Вот девушка сегодня утром в церкви или соборе. Она не может, например, ни помешать измене возлюбленного на следующий день после похорон, ни даже узнать о ней. Не может попросить, чтобы с поминок ушли пара-тройка негодяев… Все говорят, что хранят мертвых в сердце, а на самом деле хотят забыть. Ладно там — чужие, но даже те, кто их любил, не могут вспомнить глаз. На фотографии стараются не смотреть.

Теперь, когда уже все было сделано, я понял, как далеко мы забрались. Мое изнеженное городское тело заныло. Стало страшно в ночи, вдалеке от людей. Я испугался. Достал пистолет. Держа его над головой, собрав последнюю волю, еще раз перешел реку. Знакомой тропой, но теперь, к сожалению, вверх, держась за стебли и корни, стал забираться на вершину оврага. Несколько раз срывался и все же залез: было больше холодно и страшно, чем круто по подъему.

Тихое, безлюдное, если не считать мертвых, самохинское кладбище лежало на километр влево и вправо, обходить было долго. Пошел прямо на цистерну. Оттуда я дорогу не помнил, зашагал наугад. Мне показалось, что заблудился, но заметил Вышегородскую Агриппину Степановну (1899–1956) и успокоился, потому что видел ее по дороге в Пункт. Я вдруг подумал, что прошел уже, наверное, целый час и приговор привели в исполнение. Или нет? Стал опять думать про права мертвых. Огляделся. Я зашел совсем далеко за этот час. Дорога сузилась, навстречу мне вышел человек с голубем в руке. Он оказался так близко, может быть в трех метрах. Я поднял пистолет.

— Продрог? — спросил Русин. — Это важно только здесь. Мертвые не болеют. Мгновение назад больной, ставший мертвецом, ничем не отличается от мертвеца, мгновение назад здорового.

Он говорил пошлости, а значит, это был реальный Русин, не продукт моего воображения. Мне бы такое не пришло в голову даже при температуре 42.

— Не подходи, — сказал я, — думаешь, тебе все с рук сойдет? Знаешь, сколько ты законов сегодня нарушил?

— Для мертвых и для птиц законов не существует. А для мертвых птиц — тем более.

Русин сжал горло голубя сильнее, тот закричал, заплакал, чувствуя близкий конец. Русин сделал шаг ко мне.

— Ты не представляешь, — сказал я, — в какое дерьмо сегодня вляпался, — и взвел курок.

— Убить хочешь? — Он приближался. — А ты в курсе, что птица Феникс возродилась из пепла?

— Из пепла и из дерьма — две большие разницы, — сказал я и нажал спуск.

Курок звонко щелкнул по ударнику, но выстрела не было. Порох конечно же промок.

Русин ударил меня. Полумертвый, замученный голубь упал на землю. Я тоже упал, еле успев выставить руки и не расшибиться об ограду. Русин ударил меня ногой, а потом схватил в охапку и попытался стукнуть головой о памятник. Я едва смог смягчить удар ладонью. Глаза в глаза столкнулся с Леночкой и Олечкой Петренко (2019–2021).

— Ты сумасшедший?! — закричал я. — Ты меня даже не знаешь, что ты делаешь!

— Я? Тебя? Не знаю? — Он захохотал. Отбросил пистолет, забрался сверху. — Десять лет я слежу за тобой! Десять лет ты не даешь мне спокойно жить!

Я держал его за руки, он меня — за горло.

— Я видел твои глаза тогда, в зале, на концерте! Холодные, умные! Ты смотрел на меня как на дурака, который только и может, что на сцене виться червем, тр…ть телок и писать чушь! Так ты думал? Да?!!

Я не мог ответить, не мог дышать, только старался сдержать его руки на моей шее.

— Как потом пошло все у тебя!!! Меня не взяли в ГоПКРНЛ, а тебя взяли! Потом ОПНРПП, ВСООГР, теперь даже ФСОЗОП! Поставили над всеми нами, клубом управлять!

Он стал давить сильнее. Мои руки ослабли. Никогда после детства я не был так близко к земле. Русин захохотал:

— Привет Засыпкину Алексею Ивановичу (1956–2016)!!! Следующий!!!

Неожиданно он отпустил меня и упал рядом. Я даже не трогал его, да и не мог трогать. В глазах у меня было темно, в ушах звенело. Я не понимал, на каком свете нахожусь. Небо было чернее земли, земля — то ли снизу, то ли сверху. Показалось, что Русин вдавил меня так глубоко, что мы провалились куда-то и вынырнули с другой стороны. Засыпкин, однако, был здесь и никак не изменился в лице.

Русин упал сам, как обессилевший человек, как тот, кто долго нес тяжкую ношу и был раздавлен ею. Дыхание его оставляло. Ребра замерли. Полузадушенный голубь тоже встрепенулся, прыгнул и упал к нему на грудь. Вдруг ясная, чистая, никогда не свойственная Русину улыбка озарила его лицо. Он сказал Устной Речью:

1999, 2012

Ее шея как молодое дерево под ветром. Гнется, напружинивается от поцелуев, а потом распрямляется обратно. Упругое молодое дерево с тонкой, прозрачной корой. Ее пальцы как листья. Войдешь в сень дерева, подставишь лицо, и вместе с солнечным светом его обласкает юная листва.

Он уже не думал, что в его жизни случится это чудо. Ему было сорок. Он лысел, полнел, но все же упорно не хотел жениться, и особенно — на ровеснице.