Чтение онлайн

Утром он проснулся раньше обычного. В голове шумело. Свесив ноги на пол, старик посидел несколько минут на кровати, решая что-то про себя, потом встал, привычно умылся над арыком и пошел в сарайчик. Здесь хранились его столярные инструменты, аккуратно развешанные по стенам. Гулямкадыр-ата взял пилу, топор и пошел к орешине. Сердце гулко колотилось в груди, и, хотя погода была нежаркой и налетал то и дело прохладный ветерок, на лбу его выступила испарина.

— Попробую-ка сам начать, пока нет Мамадали. Пусть не говорит, что дедушка уж до того слаб, что не может справиться с единственным деревом.

Он провел пилой по затвердевшей коре, потянул к себе, но руки его задрожали, и пила со звоном упала.

«Нет, так не годится, — подумал старик, — коли пилить, так пилить, а то что же такое получается? Я не смогу спилить посаженное мною дерево, другой не сможет, а где же проводить дорогу, где строить новые дома? Что сейчас главнее для кишлака? Орешина или улица? Конечно, улица. Значит, надо пилить».

И он снова взялся за пилу, приговаривая в лад:

— Да, старина, что-то уж больно ты завозился. Ну, берись же, старик, тяни. Руки-то чего дрожат? Да тяни же!

Он с силой двинул пилу вперед, она задела за какой-то сук, зазвенела и переломилась. Тяжело дыша, старик растерянно огляделся по сторонам и вышел со двора.

В правлении колхоза сидели Абдуджалил и председатель кишлачного Совета, рассматривали бумаги.

— Входите, входите, — пригласил садовника председатель и густо покраснел.

— Абдуджалил! — забыв поздороваться, начал старик. — Подавай машину, переезжаю!

— Вот и давно бы так! — обрадовался тот. — Сейчас пришлем людей и машину.

За какой-то час все вещи садовника были уложены и перевезены в новый дом. В опустевшем старом доме остался один хозяин. Виновато смотрел он на орешину, сидя на своем любимом месте у столба веранды. И еще бы он, наверное, долго сидел так, но тут вернулся из интерната Мамадали. И то ли от радости, то ли от горькой стариковской обиды блеснули на глазах садовника прозрачные слезинки.

— А, ты уже здесь, сынок, — сказал Гулямкадыр-ата, пряча лицо в ворот халата, — а я тебя дожидаюсь. Выходит, плов теперь будем готовить в новом доме. Знаешь, в каком?

— А я давно уже знаю, — выпалил Мамадали и, будто выдав какую-то тайну, покрылся румянцем. — Мне Абдуджалил-ака показывал. До чего хороший!

— Ну что ж, тогда веди туда деда.

Новый дом был действительно хорош. Просторный двор, высокая веранда, большие светлые комнаты.

Старый человек впервые готовил для себя и внука плов в новом доме и невольно прислушивался к реву бульдозера возле своего старого жилья и, чтобы не заразить ребенка собственной тревогой, чуть слышно напевал свое любимое «Иду ли средь садов зеленых…». А рев бульдозера слышался даже и ночью.

… На прошлой неделе повел Мамадали своего деда по новой улице. Как ни упирался старик, а не смог он отказать внуку. Новая дорога пролегла ровной широкой лентой, под ногами похрустывал гравий.

Чем ближе подходил Гулямкадыр-ата к тому месту, где прежде стоял его старый дом, тем сильнее билось его сердце. Вон на том месте был айван. Все сглажено с землей. А от арыка не осталось и следа. Но что это? Вроде бы новый арык прорыли?

Старик глянул вверх по каналу и замер… На краю дороги стояло чем-то знакомое громадное дерево, гордо разбросав широкие ветви. У его корней примостилась новенькая голубая скамеечка. Почему же раньше не замечал он этого дерева? Да ведь это орешина! Его старая орешина!

— Рахмат, спасибо… — только и сумел сказать садовник, обняв внука за плечи. А тот осторожно поддерживал деда.

В глазах старика блестели слезы. Теперь он их не прятал.

Она проснулась от страха — какие-то люди гнались за ней, обвиняли ее, потом она увидела мать — та тоже показывала на нее и смеялась вместе со всеми…

Зумрад не сразу очнулась от сна, но постепенно страх ушел, и она увидела себя в своей комнате: вставать еще рано было — она легла после ночной смены, но постель Муниры была уже пуста, простыни, подушка смяты — видно, только что поднялась.

Зумрад надела халатик, откинула за спину длинные темные волосы и вышла в сад. Под навесом из виноградных лоз спала мать — тетушка Рисолат. За садом шаткая деревянная лесенка вела вниз, к речке Боз-су. На берегу Мунира, подоткнув подол платья, обмывала свои красивые ноги.

— Что ты так рано? — Она смотрела на Зумрад сквозь влажные волосы, свесившиеся на лицо. — А я вчера ждала, ждала тебя… Поговорить хотелось…

— Да? — машинально ответила Зумрад: она стояла на валуне, смотрела на желтоватую бурливую воду арыка, на возникавшие то и дело, быстро уносившиеся воронки и думала о своем.

— Вчера он… ну, Карим, снова приходил, — увезу, говорит, тебя в Гулистан. Дали ему, оказывается, хорошую квартиру.

— Разве тесно тебе у нас? — спросила Зумрад.

Мунира легко вздохнула.

— Не понимаешь ты ничего. Да и не слушаешь меня… Ну и ладно. Дело-то не в квартире.

— А в чем же тогда? Ты ведь говорила — не любишь его?

— Так это было когда… А вчера он мне показался другим. Трудно сказать… — Мунира подсела ближе к Зумрад, смотрела, как та умывается, и щебетала: —Знаешь, говорит, что никого нет у него, кроме меня, что только на мне женится, ни на ком больше. Здорово, правда? Потом мы еще гуляли, долго-долго…

— Целовались, наверное?

Мунира засмеялась радостно.

— Верно, а ты откуда знаешь? Бедненький! Представляешь — он весь так дрожал, так бледнел, я чуть не умерла от смеха.

— А тот, Закир, что с ним?

— Инженер-то? Ой, да что может быть с ним? Сходили два раза в кино, да и только. Ну, что скажешь — ехать мне?

— Куда?

— Господи, да в Гулистан же, вот глупенькая!

— Смотри, будь осторожна, не пожалеть бы потом!

— Вот заладила: будь осторожна, будь осторожна! — Мунира презрительно сморщила носик. — Что ж, по-твоему, мне так и оставаться старой девой? Смотри, мне девятнадцать уже, а старых дев все парни боятся…

Подруги часто спорили, но ни разу не поссорились всерьез — слишком разные были, чтоб до настоящей ссоры дошло. С полгода уже, как жили они вместе, в доме матери Зумрад. Обе работали в одном автопарке, водили троллейбусы, но подружились только недавно — на вечеринке, где встречали в одной компании Новый год, и сошлись так, что со стороны казалось — водой не разольешь, все свободное время вместе проводили.

Мунира была сирота — отец умер рано, она его и не помнила, мать скончалась четыре года назад, а других родственников у нее не осталось. Но она тянулась к людям, веселая была, радостная, и вечно переполнена какими-то событиями, мыслями или новостями, и всегда спешила все рассказать: что на сердце, то и на языке. Тетушка Рисолат сразу полюбила ее и, видя, что подруги все свое время проводят вместе, предложила Мунире перебраться к ним: что ей одной жить в пустом родительском доме — трудно, да и скучно, и обидит кто, не ровен час.