Чтение онлайн

— То-то и оно! — оживился Ходжадурды-Длинный. — Видел я их телевизор — оч-чень интересно! И прыгают, и веселятся, и по веревке там ходят люди, и бегут куда-то очертя голову. Загляденье. Смотришь, глаз не отведешь, пока не выключат. Однако, что ни говори, в основном разговаривают-то по телевизору молодые, и такие же слушают. Настоящих аксакалов с пышной бородой, благородных, которые учили бы уму-разуму, я так и не увидел. Вот и получается — учат они друг друга чирикать. Вот оно, воспитание! И пошло, понеслось… А что мы? Мы здесь сами по себе… — Вот и говорю, — сокрушался Мамед Бадали, — надо нам в город переезжать, ближе к своим детям. Учить их дальше наукам человечности. И внуков учить. А то они вовсе не будут знать, кто сами такие, кто их предки…

Долго еще разговаривали рыбаки. И шутили, и смеялись, мол, а не скучно ли будет Айпи, без нас? Рыбаков-то здесь больше не будет, и курена — тоже!.. Выходит, ей не на кого теперь будет злиться?.. В какой-то миг показалось, что вовсе забыли о предстоящем переезде, но снова постепенно вернулись к нему, стали обсуждать, как, когда ехать.

— И Кябе-эне, кажется согласилась переехать, и ей нужно присмотреть квартирку, — снова начал Мамед Бадали.

— Да, — поддержали его.

— Бедняжка никак не может свыкнуться с гибелью мужа, — заговорил Балы-Беспалый (Несколько пальцев правой руки он потерял в войну где-то в Чехословакии. Уцелевшими он водил по лицу — странная такая привычка.) — До сих пор ждет, верит в его возвращению. Если море начинает волноваться, ночами не спит, ходит-бродит по берегу, дескать, кто пропал в бурю, тот в бурю и вернется…

— Может, и так… Но ведь со времени той страшной бури прошло двадцать лет, если не больше, — покачал головой Мамед Бадали.

— Это да… но годы только приближают ее к мужу. На берегу она находит утешение, ждет, надеется, а каково ей будет в городе? Думали, успеет здесь завершить свой путь… не маялась бы на чужбине, ан нет… не судьба оказалась. Не судьба, значит. — Всем нам не судьба, адамлар, — печально вздохнул кто-то. — Что будешь делать? Не жить же вместе с туберкулезниками. А? Как вы думаете? Мы как-нибудь уж в городе… уж привыкнем, наверное, а им это необходимо.

— Наверное, привыкнем.

Замолчали, слушая гул моря, словно колыбельную. И с ним предстояло расстаться навсегда. Чем ближе надвигаться час переезда в город, тем невыносимее казалась эта утрата, тем сильнее они чувствовали свою сыновнюю привязанность и благодарность морю, растившему и кормившему их, ласкавшему днем и ночью — с самого детства, сколько помнили себя, а может, и еще раньше… в утробе матери. Молодой рыбак в соломенной шляпе, сидевший совсем у воды — волны шалили с ним, то подступали, то уходили из-под самых ног, — повернулся к сидящим у яхты: — Все наши предки занимались рыболовством. Никто не знает лучше нас достоинства и повадки здешних рыб, когда на какую надо охотиться и с какой удачей. И это, выходит, теперь никому не нужно?

— Выходит… — ответил ему сверстник Оразмурад. — Наверное, изобретут аппарат, который и без нас точно определит, где какая рыба плавает.

— Умные вы, ребята, толковые… Оно и правильно, вы учились дольше, и кажись, лучше, чем мы, старики, — заговорил старик Нур-Таган. — Однако не пойму другое… Никакого проку от вашей учености. Вы такие же беспомощные, даже хуже. Очень вы покладистые! Толкни вас сзади, глядишь, и дошмыгаете до самого края земли, ни разу не оглянувшись и не попытавшись узнать, кто вас толкнул и почему. Эх вы, горе-ученые!.. Будто знания, полученные вами, не ключ к нашей жизни! — старый рыбак прервал свою речь, шумно выдувая из деревянной трубки остатки табака, несколько раз постукал о колено. — Будто законы все эти издает не тот, кто учился с вами, постиг порядки нашей земли, — он слегка топнул ногой, — которая кормит нас, а тот, другой, который ленится учиться, а теперь придумывает нелепые приказы. А вы, молодые да ученые, оказались в стороне от больших дорог жизни, зря знания получили. Нам, старикам, недолго осталось жить. Оно и справедливо так-то: родился, увидел белый свет, помаялся, вырастил детей, а там, глядишь, и в путь-дорогу собираться пора… А вам я скажу вот что: горше быть ученым да беспомощным, чем темным да сильным.

Старик Нур-Таган замолчал.

Молодой рыбак растянулся на влажном песке и устремил глаза в небо — там тоже гуляло море. Синее море. Редкие облака казались ему затерянными в стихии безжизненными островками. Одиноко плыл он глазами в безбрежии небесного моря. От этого у него началось легкое головокружение. Почувствовал, как под ним тихонько качнулся берег и стал рассеиваться в дым.

Весна прошла быстро, ее сдули вместе с воздушными головками одуванчиков знойные ветры, высушив напоследок горизонт над пустыней, оголив доселе цветущие барханы и одев все в старый цвет. Жара становилась все невыносимей. С моря веяло тухлым. Люди не находили себе места — то выбегали, то снова прятались в своих развалившихся домах. Особенно ворчали старухи, ища спасение в бесконечном чаепитии.

Песчаные барханы сыпучими шагами двигались к морю. Обжигающее дыхание их становилось все ощутимее. Было похоже, что барханы вознамерились шагнуть через маленький курен в море, спастись от палящего гнева всесильного Солнца.

А море само изнывало. Казалось ему, что есть прохлада в необозримых пространствах, тех, за серым горизонтом, стоит только пробежать через горячие пески и через разбросанные по всему берегу рыбацкие курены.

К полудню воцарилась тишина — настороженная, напряженная в ожидании чего-то грозного; все живое попряталось по своим гнездовьям да норам. Чайки с пронзительными криками пролетали низко над чернеющим морем и скрывались из глаз.

Серые горные скалы, подступающие сюда с запада и востока, расступились, расчистив место для близившегося великого поединка моря и пустыни.

Тогда Море двинулось на Сушу… Оно устремилось туда, где ждала его спасительная прохлада. После каждого наступления оно отскакивало назад, чтобы в следующий раз ударить еще мощнее по всем берегам-преградам, черпая силы в своей бушующей стихии. Когда ему удавалось проскочить дальше обычного, оно обжигалось о горячие пески и возвращалось назад с шипением, как обозленная кобра, стонало и лизало края своего обоженного тела. Но в следующий миг, напрягшись, опять наскакивало на берег с яростью раненого зверя.

Судя по силе поединка, можно было предположить, что сегодня решится, наконец, в чью пользу должен закончиться извечный спор Моря и Суши.

Солнце не зашло, а кануло в черное дрожащее марево будто навсегда. Следом опрокинулось небо, обнажив страшную темную бездну, где так же гудело и гулко рокотало.

А на берегу люди ждали новых жутких предзнаменований. Признавались: ни видеть, ни слышать такого не приходилось…

Вспомнили легенду об Айпи… Пошел ропот. Кто-то подсчитал — якобы время года соответствует тому, когда Айпи встретилась с пришельцами из-за моря.

— Тоже мне нашли, кого бояться и — когда! — усмехнулся над таким суеверием толстый Реджеп, когда рыбаки собрались в холостяцкой мазанке Ходжадурды-Длинного. — У нас ведь такие силы, что при желании можем продырявить даже луну! А вы толкуете о каких-то пришельцах…

Рыбаки сидели плотным кольцом вокруг сильно коптившей керосиновой лампы (свет погас еще днем); к коленям приткнулись дети — так ближе всего к огню, пляшущему как черт, посаженный в стекло; женщины чуть поодаль, за спинами мужей, в полутьме, полуслушая, полушепчась о чем-то своем…

Внезапно рванулась наружная дверь, не выдержав свирепого урагана. Влажный ветер загудел в мазанке, погасив скачущего черта, женщины заохали, кто-то побежал закрывать дверь. Чиркнула спичка, и все увидели, будто впервые, озабоченное, изборожденное глубокими морщинами лицо старого рыбака Нур-Тагана. Он дунул на горящую спичку, когда в стекле заново заплясал черт.

Ураган разрастался, и жалкое жилище Ходжадурды-Длинного ходило ходуном, готовое сорваться с земли под натиском следующего шквала ветра. Говорить приходилось все громче, ветер из щелей все яростней трепал пламя керосиновой лампы, навевая на сидящих тоску от бессилия перед гневом разбушевавшейся стихии. Крыша стала протекать, ветром сдуло брезент; мужчины выбежали на улицу и, справившись, вернулись, промокнув до нитки. Снова расселись по своим местам, закурили… Неизвестно, сколько времени это продолжалось. Люди деревенели в своей беспомощности; дети, давно уже сорвав в плаче голоса, недоуменно смотрели на взрослых.