Чтение онлайн

Руки и ноги покойной были исцарапаны, словно ветвями и колючками — создается впечатление, что перед смертью она бегала по лесу. Ноги были обуты в тонкие кожаные ботиночки, промокшие и заляпанные грязью (странно, что никому не пришло в голову снять их, пока этого не сделал д’Эрвиль). К нижней части тонкого шерстяного платья пристали колючки с какого-то кустарника — их же обнаружили в волосах и на шали, в которую, судя по всему, женщина куталась. Молодой врач снова обратил внимание, что ее даже не раздели при оказании помощи. Единственная вещь, не отмеченная в отчете (но какому функционеру, какому служащему префектуры интересна подобная деталь?), — это исключительная красота молодой женщины.

— Куда, черт возьми, эта дамочка могла захотеть пойти с такой поспешностью перед смертью? — спросил Делевуа, складывая простыню. — Кто это зимой побежит за город в такой красивой обуви, в снегопад, по обледенелым дорогам?

Д’Эрвиль с присущей ему тщательностью укладывал свои материалы, а комиссар и Реми осматривали комнату. Это была прямоугольная гостиная средних размеров, обитая обоями в индийском стиле, меблированная с хорошим вкусом и, для маленького провинциального городка, даже с очевидной претенциозностью. Новые портьеры с подхватами украшали два окна, выходившие на улицу, и в то время закрытые ставнями; мебель была красного дерева, в гостиной стояли четыре кресла и пуф, обитые желтым шелком, невысокий стол и фортепьяно с нотами. На камине стояли часы с амурами и две керосиновые лампы Карселя, [5] в корзине возле одного из кресел лежал моток пряжи со спицами и несколько зачитанных журналов. Реми посмотрел на названия: «Корзинка. Журнал для дам» и «Салонный сильф».

Особенно же его поразила висевшая на стене большая картина в овальной золоченой раме, на которой, без сомнения, была изображена покойная. Она сидела в той же комнате, где они сейчас находились, в банальной позе молодой красивой женщины, счастливой и благонравной. Синее муаровое платье открывало прекрасные плечи. В одной руке женщина держала вышивание, а в другой — открытую книгу, название которой нельзя было прочесть. Было очевидно, что художник находился под впечатлением необыкновенных глаз Эммы и потому старался подчеркнуть глубину и целомудренную ясность ее взгляда. [6]

— О такой жене можно только мечтать, — вздохнул Делевуа, неутешно горевавший о своей жене, которая скончалась несколько лет назад.

— Я знаю художника, — отозвался д’Эрвиль. — Он из Гавра. Каждый год на ярмарку он объезжает красавиц департамента и за тридцать франков предлагает их мужьям сделать портрет жены. Как подумаешь, что это жена Шарля… Ты помнишь, Реми, того толстого простака в нашем классе? Каким образом этот совершенно тупой парень сумел отхватить такую красавицу? Ведь у него даже не было состояния!

— Как говорится, дуракам везет.

— Да, но если отобрать у них то, с чем они счастливы, то они превращаются в тигров!

Реми с удивлением повернулся к д’Эрвилю:

— Не хочешь ли ты сказать, что Шарль?..

— Нет.

Однако оба одновременно подумали об одном и том же.

В эту минуту часы пробили девять. Канделябры почти догорели и грозили вот-вот погаснуть. Накинув простыню на тело молодой женщины, они отнесли его наверх и положили на кровать. В спальне горел камин, фарфоровый ночник отбрасывал на потолок зыбкие отблески. Женщину одели и накрыли простыней.

Д’Эрвиль вновь спустился собрать свои склянки и инструменты, после чего ему оставалось только вернуться в гостиницу, где его ждал ужин.

На поминальную трапезу в доме Бовари должны были явиться супруги Омэ, лучшие друзья покойной, мэр Тюваш и кюре Бурнизьен. Шарль был слишком огорчен, чтобы присутствовать там.

Переходя через главную улицу и направляясь к «Золотому льву», Реми радовался, что Ивер хотя бы пешком смог довести их до Ионвиля, иначе им пришлось бы ночевать в старой «Ласточке» и дрожать от холода.

В гостинице подавали суп, яйца, сало и сидр в кувшинах. Деревенский тележник не смог полностью починить дилижанс, и Ивер собирался на следующий день вернуться в Руан, чтобы основательно отремонтировать свою «Ласточку». Д’Эрвиль, утомившийся в экипаже полиции по дороге в Ионвиль, сказал, что тоже поедет дилижансом вместе со своими склянками.

Покончив с ужином, Делевуа и д’Эрвиль поднялись в свои комнаты. Движимый любопытством Реми, несмотря на усталость, решил пройтись по улице. Надев широкий плащ, он вышел. От трактира была видна единственная темная улица городка и несколько скромных домов, выстроившихся напротив. Распряженная телега с торчащими оглоблями стояла, по всей видимости, возле мастерской тележника. Справа от постоялого двора красовалось творение детских рук: бесформенный снеговик с глазами из пробок от бутылок сидра, трубкой во рту и метлой в руке.

Через окна домов не пробивался свет, ни одна масляная лампа не была зажжена. Обледенелая земля, как вафля, хрустела под ногами. Вокруг были холод, тишина, мрак, окоченение и неподвижность. Большой кот вдруг выскочил неизвестно откуда и с невероятным проворством проскочил мимо.

Реми сквозь туман направился к дому Бовари. Облачка пара вырывались из его рта и смешивались с холодным воздухом. Подходя, он заметил, что ставни открыты — у тела умершей шло ночное бдение. Через покрытые морозным узором стекла из комнаты, где был установлен гроб, лился свет, как из ярко освещенной часовни. Реми различил три силуэта. Женщина в черном платье — вероятно, жена аптекаря Омэ — сидела в раздумье со сцепленными руками, а может быть, просто дремала. Она словно воплощала собой образ добродетели, сидящей в слезах у изголовья падшей грешницы. Мужчины, один из которых кюре Бурнизьен в духовном облачении, а другой — аптекарь Омэ, сидели за столом. Перед ними стояли два стакана и бутылка, и они перекидывались в карты, захваченные, судя по всему, партией в безик или экарте. В комнате, чтобы оздоровить воздух, курился ладан.

Вероятно, в стороне (с улицы было не видно) находилось тело хозяйки дома. Реми попытался представить ее себе: растерзанная, облаченная в платье, она лежит, смиренно сложив руки; на ногах — свадебные туфли, в которых, по обычаю, ее завтра похоронят.

Реми подошел поближе. Жандарм, сопровождавший д’Эрвиля по пути в этот городок, покинул свой пост и, наверное, укрылся от мороза в каком-нибудь теплом местечке — на его месте теперь стоял кто-то другой. Это оказался дрожащий от холода, плохо одетый мальчишка, который, съежившись, с беспокойством смотрел из темноты в освещенные окна. Кто это был такой, почему он находился здесь? Реми не успел расспросить мальчика, поскольку тот мгновенно растворился во мраке, как только заметил, что за ним наблюдают. Лишь прозвучал удаляющийся стук его деревянных башмаков об лед. Сердце Реми тревожно забилось.

Он вернулся в гостиницу «Золотой лев», поднялся на свой этаж и увидел, что д’Эрвиль еще не спит — дверь его комнаты была открыта, он умывался при свече. Из кухни ему принесли кувшин горячей воды и чайник Он помыл руки, отряхнул их, а затем вытер большим полотенцем, нагретым у огня. Потом, посмотрев на Реми, д’Эрвиль сказал доверительным тоном:

— Есть кое-что, о чем мне не хотелось говорить тогда, при Делевуа, потому что мне не нравится, если это будет кочевать из отчета в отчет и прозвучит на судебном заседании. Бедный Бовари может об этом прочитать.

— Что же это?

— Так вот: эта женщина была на пятом месяце беременности…

— А Хеллеквинская Охота, с которой они, по всей видимости, столкнулись на верхнем берегу по пути сюда и которая чуть не опрокинула их, — надо ли о ней говорить, господин кюре?

— А они сами о ней говорят? Нет. Уверяю вас, мэр Тюваш, не стоит пока вмешивать полицию в вещи, которые больше касаются Сатаны и его демонов, чем общества. Дело и так сложное, не будем усложнять его еще больше! К тому же эти люди — городские: чего доброго, обвинят нас, деревенских, в суеверии!