Чтение онлайн

«Ни чижа он не знает еще о Михайле. Сказать?! Нет… Пускай пребывает в неведении. Недотепа!» — подумал Роньжин и усмехнулся, а вслух весело сказал:

— Что это там за пазухой у тебя? Неужто револьверы?!

Епишкин схватился рукой за грудь, запахнул ворог поддевки.

— Нету у меня оружия. Так… еда разная.

— Ну и у меня тожеть. Кое-что из еды. Так что хитрить друг перед дружкой нам не фасон.

Они пришпорили коней. Около березового колка среди кладбища камней остановились попить из родничка. Роньжин, прямо глядя Епишкину в глаза, приказал:

— Спрячь! Знаю: золото кривобоковское везешь. Спрячь! Верно тебе говорю. Наживешь с ним беды.

— Что ты, что ты, Роньжин! Какое золото?!

— Ну, так вот, охалуй, нету больше твоего Михайлы. Сгорел. Заживо сгорел.

— Не верю! Виделся с ним намедни лично.

— Спрячь — и вся недолга. Пригодится.

Роньжин вскочил на коня и молодцевато помчался вперед, радуясь, что уговорил и уберег человека от беды. Вскоре Епишкин догнал его, бросил на ходу:

— Я слово давал Михайле… — и до самых гор они вели коней молча.

…Их схватили дозорные в предгорье, где уже начали попадаться по пути кривые низкорослые березки, с тонкими сиротливо изогнутыми стволами-полосками, с нежной, чистенькой зеленью листочков-сердечек.

Их погнали, как гонят скот. С хохотом связали, на глаза крепко, до боли накрутили грязные тряпки. Узнав Роньжина, огрели плеткой.

«Ну, вот и началось!» — спокойно подумал он и удивился, что их долго везут куда-то.

Темнота, темь… Словно плутаешь в потемках. На душе — обида и злость, терпение издевок.

Ехали долго. Кружили. Роньжина хлестали колючие ветки, и по запаху он узнавал низинные пахучие холодные ели. Когда их грубо сбросили с коней и ножами отсекли веревки от рук, они шмякнулись о землю и предстали прямо пред большие черные пронзительные очи красивой, нерусской красоты, бабы и услышали ее железный, властный голос:

— Становись на колени!

Роньжин сразу узнал Султанбекову, краем глаза увидел, что Епишкин икнул от восхищения и, как подкошенный, бухнулся ей под ноги.

Она, большая и важная, брезгливо отошла на два шага назад.

— Ну, а ты чего стоишь?

Роньжин услышал это взвойное, лающее, на крике «чего стоишь?» — и ответил, заглядывая в ее блестящие, с синими обводами уставшие глаза:

— Негоже мне, старику, перед барышней поклоны бить.

Султанбекова замолкла, прислушалась, что-то поняла и вдруг исступленно и неуклюже вытянула наган. Вспухший палец прижимающе лег на барабан:

— Становись!

И захлестнула враз душу Роньжина злость: «Эк, стерва!» Он осмотрел круг бандитов на скалах, над ним и Епишкиным, и подумал о том, хватит, ли у него духа на этот поединок. Если хватит, коль выдержит черный пустой пока зрачок нагана, откуда ненароком ударит в грудь пулей, тогда непременно его будет уважать, весь этот сброд. И он решился.

— А я вот не встану!

Услышал холодное, равнодушное:

— Вста-а-нешь…

И раздался выстрел прямо в лицо. Роньжин от страха пригнул голову. Слетела с нее папаха. Он, оскорбленный, встал и выпрямился. Раздались еще два выстрела подряд: в левое и правое плечо впились две пчелы-пули и обильно полилась кровь.

— Перекрестила, значит, — хрипло произнес он. — Ловко стреляете, мадам, — и упал на колени. — Это не ты, это пули заставили…

И зашептал, как в забытьи:

— Как же я теперь косу держать буду?! Обезручила ведь… — поднял голову и с немым укором посмотрел на притихших бандитов, на их любопытные лица. Обливаясь кровью, он подполз к сбитой папахе, вынул оттуда сверток, зубами разгрыз нитку и выкрикнул, выкидывая руку вперед, в лица бандитов:

— Братцы-казаки! Гостинец я вам всем принародно… — и веером развернул листы грамот о прощении под запыленные, сбитые о камни сапоги.

— Читайте и разумейте, кто как хочет-желает!..

Султанбекова предположила, что это какой-то подвох, раз все взбудоражились и начали кричать, подбежала, начала выхватывать эти листы то у одного, то у другого, но ей старались не давать эти большие листы с печатями, и то тут, то там читали вслух.

В этих ненавистных листах упоминалось о том, что именем Советской власти всем, кто сложит оружие и придет с повинной, будет дано прощение, дабы жить в мире в родной Республике РСФСР…

Султанбекова металась, готовая стрелять в каждого, но боялась: их, читающих все громче и увлеченней, становилось много, а она была одна, да и Мишеньки все нет да нет!

— Это что же, братцы, вот так прийти — и сразу домой восвояси?!

— Стало быть, по печати так…

— М-да-а! А ежели к стенке?

— А вот Роньжин, он не побоялся — значит, правда это.

— Да и то ить, его не расстреляли!

— Продался он…

Над Роньжиным наклонился Савва, по кличке «Мученик», прозванный так за то, что выпороли его на атаманском казачьем кругу ни за что, ни про что. Умыкнул он дочь одного богатея со станицы да и справил с нею степную свадьбу…

— А ты не врешь, Роньжин? — спросил он, умоляюще заглядывая в глаза и в белом кулаке сжимая плетку.

Рыжий, конопатый пулеметчик, сидя на камне и поглаживая зеленое рыло пулемета, убеждал многозначительно и угрожающе:

— Люди! Не верьте ему. Он изменщиком числится. Помните, убег, всех без жратвы оставил?!

— Да. Было так.

— А ведь его сейчас по этому делу можно за милую душу и прикончить.

— Сказывай, почему ты, бывший наш, из банды, жив?! Говори как на духу.

Роньжин устало откликнулся:

— Как видите, я жив и здоров оказался. А об остальном спросите вот у него… как и что.

Епишкин заухмылялся от радости, что еще жив, а еще потому, что наконец-то на него обратили внимание, и он с достоинством доложил:

— Роньжин-то как вернулся, сразу к детишкам и до женки подался, и никто ему не перечил…

Пулеметчик на камне тряхнул рыжими патлами и вознегодовал:

— Да что вы, право слово, мужики! Жмурки все это! Надо как следует допросить. В обман введут, право слово!

Подошла Султанбекова. Она слушала их разговор и ждала, когда этих двух, пришедших к ним, прикончат. Думала: «Нужно сейчас дождаться Мишеньки. Сейчас, вот сейчас нужно удержать всех в повиновении. Надо что-то сказать, и так, чтобы они быстро сами уничтожили этих двоих!»

Потом услышала:

— А я привет от дружка твоего приволок.

Это говорил Роньжин, отдирая голову от тяжелой громадной каменной земли.

И дальше вслушивалась в его хрипящие, кровавые слова, стекающие с губ: