Чтение онлайн

— Это верно, мокрый снег не остановит.

— Соберем, что ли, ротных командиров и политруков потолковать до выступления? — спросил Рождественский.

— О чем толковать на этой горе? Спустимся вниз, там и расскажем обо всем, что завтра на рассвете ждет нас у этого Горячего Ключа.

— А по-моему, этим делом лучше бы заняться здесь, — стоял Рождественский на своем. — А то получится, приведем мы людей к новому рубежу — ползите, товарищи! — и все!

— Да, ползите!.. И поползут, если так складывается, что надо ползти. Слово командира имеет силу закона, — без этого нет армии и не будет победы. Поползут!

— Я не собираюсь, Андрей Иванович, принижать роли командира, но боевую задачу будет решать не только один он, — заметил Рождественский, решительно встряхнув головой, как бы желая подчеркнуть значительность своего довода. — Важна не только ясность поставленной задачи. Командиры и политруки рот обязаны знать всю обстановку.

По тону голоса Рождественского Симонов угадал, что в эту минуту горят в душе этого пропагандиста те пламенные страсти, которые всегда руководили его практической деятельностью при исполнении обязанностей комиссара.

— Не нахожу я возможным сейчас, комиссар, распространяться на эту тему, — сказал Симонов. — А то б сказал я тебе… Можно и приказать, не тратя излишних слов, если ты знаешь, что люди верят тебе. А что касается общей обстановки, то это ты говоришь, извини, чепуху, потому что и сами мы с тобой еще плохо знаем ее.

Помолчав немного и глядя на лагерь с каким-то особым напряженным вниманием, Симонов скомандовал:

— Поднима-айсь!

Этим негромко произнесенным словом командира вся мирная жизнь в расположении лагеря была нарушена в одно мгновение, как будто подобная команда раздалась неожиданно и впервые за всю войну. Лена тоже от нее вздрогнула — давно притихшее, позабытое чувство волнения перед боем моментально вспыхнуло в ней. Она быстро вскочила, оглянулась вокруг. Голос Симонова только что успел замереть, но в лагере уже слышались топот ног, приглушенный, но возбужденный говор, бряцание солдатских котелков и оружия. Затем раздались отрывистые команды ротных и взводных командиров — выстраивались. И вот прозвучала негромкая, но поистине призывно торжественная команда:

— Шаго-ом марш!

С единым вздохом дружно шагнули вперед — дальше; и двинулись затем в направлении к спуску в Горячий Ключ. Головными — Симонов и Рождественский, за ними первая рота во главе с Петелиным и Бугаевым. В хвосте батальона санитары под командой Магуры. Ни говора, ни шуток — шли, топая ногами по мягкому снегу, сурово глядя перед собой.

Подчиняясь инстинктивному чувству, Лена положила руку на санитарную сумку и машинально стала расстегивать ее на ходу. Заметив это, Магура тихонько дотронулась до ее локтя, сказала, усмехнувшись:

— Это ты делаешь, Лена, преждевременно. — И, помолчав немного, спросила: — Волнуешься, да?

Девушке стало стыдно, ей хотелось ответить: «Нет, просто я отвыкла». Но после небольшой паузы призналась чистосердечно:

— Что греха таить, есть немножко. И отвыкла я тому же, — поспешно добавила она. — Это скоро пройдет. У меня и раньше так было, а потом все как будто каменело в груди, поверьте.

— Чем это скорей наступит, тем лучше. Сейчас нам спокойствие крайне необходимо, Леночка. А ну, пожелай-ка себе этого!

— Хочу, да вот сразу как-то не получается, Тамара Сергеевна. И не за себя я только волнуюсь. Пошел ведь впереди… И жаль мне, и боязно за него. Вы же знаете, какой он: укрываться, беречь себя не станет…

— Ну, это ты напрасно так говоришь, — догадавшись, о ком идет речь, неодобрительно сказала Магура. — Мне тоже жаль Андрея, да я хорошо знаю, что и он, и комиссар не станут напрасно выставлять головы под эти дурацкие пули. Они имеют и горячие сердца, и холодный разум в то же время.

Лена сдержанно вздохнула и не ответила.

Темнело. Ведущая вниз дорога была вся побита и испещрена дождевыми промоинами. Земля перемешалась с мокрым снегом; идти было вязко и тяжело. Когда свернули вправо, Лена не могла уже разглядеть дороги. Чувствовалось, что идут пологим краем горы. С трудом удавалось удерживаться, скользили ноги, из-под них вырывались и куда-то в сторону стремительно катились мелкие камешки. Низменности достигли примерно через час после начала похода. Кусты вставали перед людьми неожиданно, точно в мгновение вырастали из-под земли, преграждая продвижение вперед.

А оттуда, где шумела горная река, ветром доносило глухие звуки стрельбы и взрывов. Тьма то и дело прорывалась звездообразными всполохами. Казалось в короткое мгновение, что там смещался воздух, и будто над землей какая-то зловещая птица взмахивала охваченными пламенем крыльями, то распластывая их, то складывая.

Лена все шагает, затаив дыхание, и прислушивается к разрастающемуся гулу с места боя. Она уже начинает жить поднимающимся в ней чувством долга, предстоящим ей сейчас делом. Но это привычное напряженное внимание к своим обязанностям наступает, как ей кажется, страшно медленно. И она упрекает себя, что не сразу отдалась всем своим существом слуху в ожидании возможного вопля раненного человека: «Санитара сюда!». А ведь это было и есть главное для нее, как только она вступила на поле боя.

По приказу Симонова Магура и Кудрявцева были оставлены несколько позади. Нужно было организовать медпункт первой помощи. Место выбрали между двумя возвышенностями.

— У нас превосходный пункт приема. Мы на какой-то заброшенной дороге. И как раз на изгибе. Со всех сторон окружены возвышенностями, — сказала Магура.

— Какой уж там пункт!.. — вяло усмехнулась Лена. — Пустое место это, Тамара Сергеевна, а не медпункт.

Магура как будто удивилась и несколько секунд молча, не мигая, смотрела в лицо Кудрявцевой. Но затем засмеялась, продолжая:

— А ты вообрази, что здесь все по-настоящему. Вот как что-нибудь в детстве воображала. Ведь играла же в куклы?.. Я, бывало, тоже… Только из школы, в уголочке где-нибудь пристроишься, расставишь разные пузыречки, стеклянные баночки, тряпочки расстелешь, красный крест нарисуешь карандашом. Все братишку перевязывала. А когда надоедала, то он от меня убегал. Ну я тогда бралась за кошку. Папа, помню, смеялся надо мной: «Быть тебе ветеринаром, Тамара». Пришлось в мединститут определяться. И не жалею, что стала врачом — люблю я свое дело.