Чтение онлайн

— Мохнатые, одним словом, — усмехнулся Симонов.

— Всякие, командир, — хмуро продолжал Рождественский. — Все мы знаем, что за нашими плечами — Родина… Наши люди, Андрей Иванович, в бессонные, тревожные ночи, наверное, ждут нас, ловят звуки наших шагов. Во всей стране нет человека, который смотрел бы на эту войну, как на что-то далекое, постороннее…

Симонов встал с топчана, шлепая босыми ступнями по земляному полу, прошел к двери, плотно ее прикрыл. Теперь он стоял перед Рождественским, грузный и кряжистый, с широко расставленными ногами.

— Во всем, что ты наговорил, Саша, — сказал он я тяжким вздохом, — признаюсь, сразу невмоготу разобраться.

— Сегодня заревом небо покрыто в направлении станицы Николаевской, — сказал Рождественский. — А несколько дней тому назад пожары еще были в район Моздока. Судя по всему, гитлеровцы двигаются, не встречая серьезного сопротивления.

— Командование об этом знает. А наше дело выполнять приказ.

— А разве я предложил обратное? — раздраженно спросил Рождественский.

— Мне, понимаешь, показалось, будто ты кому-то приписываешь неразумную медлительность…

Рождественский подошел к окну и открыл обе створки. На небе — ни звездочки, в селении — ни огонька. Всюду мрак. Легкий холодок ночи охватил разгоряченное лицо.

Повернувшись к Симонову, Рождественский спросил:

— Чья очередь спать на столе?

— Зачем?.. Поместимся на топчане.

— Тесновато.

— Давай — валетом, — предложил Симонов, потирая пальцами лоб, обдумывая, как начать разговор по душам.

— Вот, ты все в ротах, а я тут, ей-богу, скучаю, — начал он, еще не будучи уверен, что правильно подобрал тон. — Хочется перекинуться словом-другим, да не с кем.

Растягиваясь на топчане, Рождественский с усмешкой ответил ему его же словами:

— Наше дело выполнять приказ. О чем тут говорить? Мы — солдаты, Андрей Иванович.

— Солдаты, верно. Все в батальоне — солдаты… Да некоторые чересчур ретивы: «Когда же нас в дело пустят?» — все спрашивают…

Опираясь на локти, Рождественский приподнялся:

— Ага, видишь! Тяжелое, горькое это дело — война, а вот люди рвутся в бой! Послушал бы ты, каким тоном поют ротные командиры.

— Знаю. От Петелина слышал.

— А мне нравится такая песня, — признался Рождественский, умолчав о своем разговоре с лейтенантом. — Поют не голосом, а сердцем. Я не очень старался обрывать этот мотив.

Посмеиваясь, Симонов проворчал:

— Радуешься, вижу. А я отругал Петелина. Не могу терпеть этаких нетерпеливых…

В дверь постучали. Не ожидая ответа, в комнату вошел старший адъютант Мельников. Его возбужденный вид сразу насторожил комбата и комиссара.

— Разрешите, товарищ майор?

— Что случилось?

— Командир полка приказал: подтянуть батальон к шоссейной дороге и ждать автомашины, — не переводя дыхания, доложил Мельников.

Симонов быстро взглянул на Рождественского.

— Ясно, — твердо произнес комиссар в ответ на вопросительный взгляд комбата. — Вы послали в роты связных? — спросил он у Мельникова.

— Не успел, но… — Симонов, торопливо натягивая сапоги, оборвал лейтенанта:

— Без всяких «но»! По тревоге поднять батальон.

— Есть! — козырнув, Мельников исчез за дверьми.

Застегивая ремень, на котором тяжело обвисал пистолет, Симонов теперь уже с улыбкой посмотрел на Рождественского.

— Н-ну, так вот!.. — проговорил он уверенно. — Сунженские будни в обороне кончились, комиссар. Вероятно, махнем в Моздокскую степь навстречу ордам Руоффа. А ты как полагаешь? Туда?

— Не иначе, — с нетерпеливым чувством радости тотчас согласился Рождественский. — Я это предчувствовал — пора! Пора нам выступать, дорогой мой Андрей Иванович.

Они быстро оделись и вышли на улицу. Звезд на небе вовсе не видно. Трава у ограды казалась синей, все хаты, деревья затянулись в темноте. Только широкая дорога более отчетливо, чем другие предметы, серела, ровной лентой простираясь из населенного пункта в Сунженскую низменность. Оттуда доносились отрывистые команды, говор. Но не слышалось еще гудения моторов автомашин, которые должны бы подойти для переброски гвардейских полков в Моздокские равнины.

Рождественский испытывал чувство, словно его вскинула на огромную высоту, которая раньше казалась ему недосягаемой.

— Как бы в ротах никого не забыли, — озабоченно проговорил Симонов. — Люди разбросаны по линии обороны. Поднимут ли всех?!

Еще днем, как только полковник Егоров осознал неизбежность отступления, — это было сразу после того, когда ему доложили о численности прорвавшихся танков в прошлую ночь за Ледневым и Капустиным, в его голове укрепилась одна и, как он считал, правильная мысль: нужно вытянуть из угрожаемой зоны все, что еще возможно было спасти. Он верил в помощь командующего северной группой войск Закавказского фронта, но считал, что эта помощь будет слишком поздней.

С самого утра железной дорогой близко к месту боя подкатывались бронепоезда. Они тотчас же из всех своих орудий гремели залпами по гитлеровцам. Поддержка бронепоездов была той самой реальной помощью, которую Червоненков обещал и которую он мог сейчас оказать полковнику Егорову в его неравной борьбе с врагом.

К полудню бронепоезда стали останавливаться на полустанке, что в семи километрах от станции Терек. Отстрелявшись, они уходили к Червленной, в зону предмостного укрепления, под защиту зенитных орудий.

Пустел полустанок, вчера еще оставленный постоянными жителями. Только дед Опанас Соломкин со своею женою и остались здесь, с горьким чувством ожидая чего-то страшного. Старик ходил по баштану и прикрывал арбузы.

Жена же его, бабка Дарья, с приближением фронта сразу обмякла, все у нее валилось из рук. Вот и сейчас, сгорбившись, она сидела на краю колодезного сруба, вросшего в землю, и, сморкаясь в свой передник, причитала сквозь слезы:

— Всю жизнь мы тут. Трудов-то сколько положено. Присматривали каждую шпалу. То, бывало, на мостике смолкой краек бруса подмажешь, а то к насыпи дернушек с травкой приложишь…