Чтение онлайн

Кто же промахнулся? Наверняка Вырвиглаз – морда арданская. Прибился в начале липоцвета к ватаге. Стрелок никакой, но в рукопашной – справный боец. Бессон не сильно жаловал арданов после зимней войны, однако вытурить его до сих пор никак не собрался.

Ладно, плевать, кто промахнулся! Разберемся потом, когда стрелы из трупов вынимать будем. Сейчас главное – не дать уйти. Сбежит такой живчик, потом отряд карателей в две сотни мечей на хвост посадит.

Не мешкая, Бессон наложил меченную собственным знаком стрелу на лук. Плавным движением отвел тетиву до уха. Главное – успеть!

Но петельщик, вопреки ожиданиям, не стал удирать сломя голову, как поступил бы на его месте человек с мало-мальски варящим котелком. Вместо этого он бросился к пленнику, занося клинок для удара.

«Что же это за шишка такая, коль конвоирам приказ дан – убить, ежели чего? – еще больше удивился Бессон. – Не лыком шит парень. Ох не лыком!»

Парень в самом деле оказался не лыком шит. Как он узнал, что происходит на дороге? Ведь на вид мешок был слишком плотен, не давал разглядеть ничего вокруг. Может, по звуку? Для опытного воина звук, с которым стрела входит в теплую плоть, – это как «ку-ка-ре-ку» для поселянина. Два раза повторять не надо. А тут целых пять раз повторили. А уж о том, что его кокнуть попытаются, коль дело до горячего дойдет, пленник знал наверняка. Тут ему, в отличие от Бессона, в угадайку играть не приходилось.

Связанный сделал единственное, что можно было сделать в его положении. Догадавшись об угрозе или почувствовав нутряным чутьем занесенный над головой меч, врезал что было сил пятками коню в бока. Животное сделало длинный прыжок вперед, и оружие остроносого свистнуло впустую.

Бессон хотел было стрелять, но петельщик, поднимая своего коня в намет, свесился на противоположную от разбойника сторону, прячась за шею скакуна. Будь на месте Бессона трейг или ардан, их бы это не остановило. Плюнули бы на жадность и свалили мчащегося коня стрелой в бок. Веселин на это не способен. Не может почитающий Мать Коней причинить вред ее детям.

– Охват! – заорал он, вскакивая на ноги (благо ширина толстенного сука это вполне позволяла). – Сбей его!

Помощник и правая рука главаря, сидящий на дереве напротив, стрелять мог без помех.

Однако Охват понял приказ старшего по-другому.

Растерялся, что ли? А может, напротив, какие-то свои мысли имел насчет последнего петельщика.

Он не стал стрелять, а прыгнул со своего дерева прямо на поравнявшегося с ним гвардейца.

Узкая полоса стали сверкнула навстречу.

Оружие Охвата не остановило. Со всего размаху он врезался грудью в бок коню. Огромными ручищами – в них и оглобля смотрелась прутиком – толкнул от себя...

Вороной споткнулся, упал на запястья. Всадник, не удержав равновесия, вылетел из седла. Перекувырнулся через голову, крутанулся, как черный хорь на вилах, вскакивая на ноги, и второй раз наискось рубанул Охвата через грудь. И тут же сломался сам, выронил меч, шагнул неуверенно один шажок, другой... Рухнул ничком – меж лопаток его торчала стрела Бессона.

Пока ловили коней под уздцы, заворачивали изрядно отскакавшего пленника, главарь куницей скатился с дерева и кинулся к раненому другу. Они с Охватом были родом из одного становища, вместе уходили на дурацкую войну с отрядами Властомира, вместе удрали, когда поняли, что выгоды никакой в сражениях с сидами не получат, а только смерть преждевременную и лютую.

– Что ж ты, облом эдакий, над собой учинил? – Первым делом нужно оглядеть рану, благо Ночное Око светит в полную силу.

Охват пускал черные пузыри, но сознания не утратил.

– Прости меня, дубину, Бессон. Оплошал...

– Ты что, стрелой не мог? Обниматься к нему полез!

– Замешкался... Ан и не успел бы...

Говорить ему стало тяжелее. Кровь, вытекавшая из двух глубоких, крест-накрест, ран, пробороздивших широкую грудь, быстро пропитывала одежду. Вместе с ней уходила и жизнь. Бессон с первого взгляда понял – не выжить товарищу. Много он на раны нагляделся и толк в них знал.

– Где ж я тебе курган насыплю, братка? – только и нашелся что промолвить суровый вожак лесных разбойников.

– Долю... родным...

– Хорошо-хорошо, отвезу непременно, – успокоил умирающего, а сам подумал: «Не увидать мне ни твоих, ни своих. Заказан путь в родные луга».

Вслух сказал:

– Я место отмечу. Курган потом насыплем. Знатный курган будет – обещаю.

Охват силился еще что-то сказать, но жизни в его могучем теле оставалось лишь на слабый вздох.

«Как же я теперь без тебя с этими полудурками?»

В глазах Охвата отразилась полная, ярко-желтая, как сбитое материнскими руками масло, луна. Был когда-то взгляд живой и толковый, а после смерти – ровно стекляшка, имперским торгашом привезенная. Бессон осторожно, будто бы страшась причинить боль, закрыл глаза умершего друга.

Поднялся – времени горевать и убиваться не было.

– Щербак!

Седоватый дядька, прибившийся к ватаге в начале червня, подбежал трусцой. Увидел Охвата и полез пятерней в нечесаный затылок.

– Ох ты ж дрын горелый! Как парня разделали!

– А ты что думал? Твои ж дружки – петельщики, – окрысился Бессон.

Срывать зло на Щербаке вообще-то не стоило. Уж кто-кто, а он натерпелся от трегетренских гвардейцев преизрядно. Едва удрав от вырезавших обоз, в котором он служил возчиком, остроухих, пожилой веселин, родом аж с гор Гривы, угодил в лапы к рыскавшим по тылам в поисках дезертиров трейговским карателям. По законам военного времени был обвинен в мародерстве, дезертирстве, оскорблении короны и еще стрыгай знает в скольких преступлениях. Повезло Щербаку, что сразу на кол не посадили – возили по свежесформированным частям на показ. Для острастки новобранцев. Однажды ночью веселин уполз от задремавших часовых. Веревки он несколько дней до того перетирал. Добрался до коней, а там – ищи ветра в поле. Уже позже встретился с ватагой Бессона.

– Ладно, старый, не бери к сердцу, – пробормотал главарь, поднимаясь с колен. – Ты ж пойми, мы с ним как братья... Были.

– А я че? Я ниче... – Щербак тем и пришелся по душе всем разбойникам, что обид никогда не держал. – Да примет Мать Коней его душу.

– Да примет, – согласился Бессон. – Думаю я, она уже подобрала для него тело хорошего жеребенка. Сильного и храброго.

– Он того стоит, – добавил Щербак.

– Возьмешь парочку ребят, ну хоть Добреца с Жилой. Схорони его. Да место приметь. Я не я буду, коль курган над ним не насыплю.

– Не сумлевайся, старшой. Все сделаю.

Бессон и не сомневался. У Щербака слово – кремень. Сказал – сделает.

Бросив последний взгляд на тело погибшего друга, вышитую безрукавку, пропитанную кровью, задранную к луне русую бороду, главарь отправился смотреть добычу.

Трофеи оказались знатные. Только с души от них воротило при одном воспоминании, какой ценой добыты. Однако место свое в ватаге Бессон занял не потому, что грустил о павших, а потому, что думал об уцелевших.

Шесть мечей. Подспорье немалое. Одна беда – никто толком орудовать ими не умел. Лук – вот помощник живущего ночным промыслом. Копье – к ним веселины с детства привычны. Ну, топор там, дубина. А меч – оружие благородное. Их лучше продать. Точно. Если есть какие клейма, напильником соскрести и продать.