Чтение онлайн

Арчер повернулся к Бурку:

— Вуди, больше никого не будет?

По лицу Бурка пробежала нервная улыбка.

— Мы собираемся устроить открытую дискуссию. Ждем выступлений из зала. Надеемся, что зал живо откликнется на ваши выступления.

— Где О'Нил? — спросил Арчер. — Вроде бы ты говорил, что пригласил О'Нила.

— О'Нил отступил на заранее подготовленные позиции, — с горечью ответил Бурк. — В последний момент он решил, что восемнадцать тысяч долларов ему очень даже дороги.

— Я буду тебе очень признателен, если ты переведешь свои слова на понятный язык.

Бурк сердито дернулся.

— Думаю, тебе и так все ясно. Пораскинув мозгами, О'Нил мне отказал. До него вдруг дошло, что он прежде всего сотрудник агентства.

Арчер пожалел О'Нила. Новость, однако, разочаровала его.

— Не могу его винить, — вздохнул он.

— А я могу. — Бурк оглядел зал. Те же маленькие группки и все новые люди, входящие в двери. — Даю им еще минуту, и начинаем.

Арчер сел через три пустых стула от Льюиса. Надел очки, пробежался взглядом по залу. Заметил Нэнси. Она в одиночестве сидела у самой двери, нарушая профессиональные традиции. Арчеру показалось, что она очень уж бледная и осунувшаяся, но он подумал, что причина в освещении. Вика Арчер не обнаружил. В первом ряду Френсис Матеруэлл читала газету, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Элис Уэллер нашла себе местечко в середине зала и застенчиво улыбнулась, поймав взгляд Арчера. Он выдавил из себя ответную улыбку. Атласа в зале не было, зато пришел Робертс, обозреватель, который так яростно атаковал его в своих колонках. Арчер узнал его по фотографии. Улыбающийся, добродушного вида низкорослый пухлый мужчина в очках с толстыми стеклами.

Вообще знакомых лиц в зале хватало. Одни участвовали в программах Арчера, других он видел, когда приходил в агентство к О'Нилу, с третьими встречался в барах и на вечеринках. Среди них было много коммунистов. «Я знаю, что не должен так говорить, даже думать об этом, — одернул себя Арчер. — Они никогда не упоминали о своей партийной принадлежности, и я не могу поклясться, что знаю это наверняка». Пока они в этом не признаются или пока суд не докажет их членство в коммунистической партии, называть их коммунистами несправедливо, а для них еще и опасно. И потом, вполне возможно, что официально в партии они не состоят. Но в последние пять лет Арчер слышал их речи, длинные, бессмысленные, занудные, полные горечи и затасканных клише, таких, как «империалистическая агрессия», «ростовщики с Уолл-стрит», «народная демократия Чехословакии», «Тито — предатель рабочего класса»… С тем же успехом они могли бы носить значки с надписью «Я — коммунист» или размахивать красными флагами, подумал Арчер. А ведь среди них были очень милые люди, образованные, остроумные, талантливые, дружелюбные, с умными детьми, красивыми женами. Арчер ходил с ними на футбол, играл в теннис, обменивался рождественскими открытками, обедал в их квартирах, проводил в их обществе приятные вечера, где о политике не говорилось ни слова. Присутствовали в зале и такие, которые сегодня говорили одно, а завтра другое, в зависимости от того, какой журнал или газету они прочитали накануне, и люди, которые поменяли свои убеждения в 1945, 1946 или 1947 годах, когда внезапно осознали, что не могут согласиться с тем, как поступили с Бенешем, [69] не могут одобрить то, что сказал на суде над ним секретарь коммунистической партии. Среди коммунистов были не только мужчины, но и женщины. Последние попадали в партию разными путями. Добропорядочные девушки выходили замуж за идеалистически настроенных юношей, которые приходили в стан коммунистов потому, что им претило поведение антикоммунистов. А выйдя замуж, как настоящие жены, начинали проявлять интерес к хобби мужей, составляли списки приглашенных и готовили канапе для вечеринок, на которых собирались деньги на защиту арестованных профсоюзных лидеров или сочинялись петиции, осуждающие решения Верховного суда. Тянуло в партию и женщин свободного поведения, которые ни на минуту не прекращали охоту на мужчин. Партия обеспечивала их и активной социальной жизнью, и многочисленными приглашениями в постель. Шли в партию и одинокие старые девы, это особый тип женщин, который можно встретить в театре, — красивые, желанные, талантливые, но обреченные на безбрачие суровой конкуренцией в выбранной ими сфере деятельности. И они с радостью отдавали себя не мужчине, а добрым делам. Но добрые дела, с грустью думал Арчер, в наш век вдруг стали граничить с изменой. И теперь, когда эти самые добрые дела ставятся им в вину, могут ли эти женщины, осознавая собственную порядочность, признать, что они не правы?

И как следует поступить с женщинами, которые подписывали петиции и собирали деньги для эмигрантов, оказавшихся потом русскими шпионами, женщин, которые работали на революцию только потому, что боялись остаться в одиночестве за обеденным столом?

— Дамы и господа! — Бурк встал за кафедру, постучал по ней молоточком. — Дамы и господа!

Люди не торопясь начали рассаживаться, разговоры постепенно стихли. Собеседники прекращали их с явной неохотой, всем своим видом показывая, что сказанное соседом гораздо интереснее того, что можно услышать со сцены.

— Дамы и господа, — продолжал Бурк в относительной тишине. — Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда сегодня. Своим появлением вы продемонстрировали обществу, сколь велика поддержка свободы прессы, театра, радио…

Зал заполнился на три четверти. Человек двести, прикинул Арчер. А сколько людей зарабатывают на жизнь в театре и на радио? Пять тысяч? Десять? И сколько среди сидящих в зале агентов ФБР, детективов, репортеров? Двести человек из десяти тысяч. Так ли уж велика поддержка этой самой свободы?

Говорил Бурк агрессивно и напористо, в привычной ему комментаторской манере. Если бы он начал декламировать «Оду Найтингейл», [70] подумал Арчер, она бы у него зазвучала как последнее слово прокурора в судебном процессе над обвиняемым в убийстве.

— Меня выбрали ведущим этого собрания, потому что я удостоился сомнительной чести стать первой жертвой чистки на Мэдисон-авеню. Я уже год без работы, — по тону чувствовалось, что вина за это лежит и на сидящих в зале, — так что у меня было время обдумать и причины своего увольнения, и стратегию тех, кто вышвырнул меня вон. Я выполнял роль пробного камня, и когда они увидели, с какой легкостью им удалось избавиться от меня, они подняли черный флаг и пошли в наступление на главные силы флота.

«Ну вот, — подумал Арчер, — мы выбрались из окопов и развязали морской бой».

— Главные силы флота — это вы, — изрек Бурк. — Все, кто сидит здесь. И все те, кто тоже пишет и выходит на сцену, чтобы заработать на жизнь, но кого разобрала лень или кому не хватило духу прийти сюда, чтобы постоять за себя. — Он обвел зал яростным взглядом, под которым собравшиеся нервно заерзали на стульях, словно они несли ответственность за тех, кто из лени или трусости не прибыл в «Сент-Реджис». — Весь этот год при каждом удобном случае я предупреждал вас…

И это не ложь, подумал Арчер, вспоминая пьяные монологи Бурка. Катон, осушающий один стаканчик виски за другим, говоря при этом, что Карфаген должен быть уничтожен.

— И никто из вас не прислушивался к моим словам, — зло бросил Бурк. — У нас-то дела идут хорошо, думали вы, что нам до этого Бурка. Одним комментатором меньше, одним больше, велика ли разница? Вот вы и позволили им вывести на позиции орудия главного калибра, а теперь захлебываетесь в дерьме, которым они забрасывают вас, и понимаете: надо что-то делать. Возможно, вы опоздали и остановить их уже не удастся, — мрачно указал Бурк, — но у нас есть еще шанс обсудить условия их победы. На данный момент они требуют безоговорочной капитуляции. Они обратили нас в бегство, они преследуют нас на земле, в воздухе и на море и ничего не боятся, потому что нет снайперов, которые могут если не остановить их, то задержать. Они уже разметили оккупационные зоны, гауляйтеры подобраны и готовы приступить к работе.

А ведь Бурку нравится рисовать столь мрачную картину, подумал Арчер. Он настрадался в одиночестве и теперь с распростертыми объятиями приветствует новых собратьев по несчастью.

— Прежде чем продолжить, я хочу сделать маленькое личное отступление. — Бурк оглядел ярко освещенный зал, выдерживая театральную паузу. — Я не коммунист, никогда не был коммунистом и не собираюсь им становиться.

Господи, мысленно вздохнул Арчер, это уже не просто фраза, а ритуальное заклинание. Слишком уж часто она повторяется, по поводу и без оного.

Зал затих. Арчер искоса глянул на Льюиса, сидевшего по другую сторону кафедры. Льюис морщился, прикрыв лицо рукой.

В глубине зала кто-то зааплодировал. Редкие хлопки раздражали. Потом из другой части зала донеслись другие звуки. Не сразу Арчер понял, что это свист.

— Ладно, ладно, — продолжал Бурк. — Я знал, что вам это не понравится. Но я считаю, что вы также должны знать о моих политических пристрастиях. Я с тридцать шестого года регистрируюсь избирателем демократической партии и не собираюсь этого скрывать. И если бы все коммунисты в этой стране не скрывали своей партийной принадлежности и публично заявили бы о ней, нам всем от этого было бы только лучше.

Что за странный человек, думал Арчер, ему просто нравится вызывать к себе неприязнь.

— Но в этой истории есть и еще одна сила. — Бурк просто млел от предоставленной ему возможности высказаться. Впервые после того, как его лишили собственной программы, его аудитория не ограничивалась несколькими завсегдатаями бара. — Я ненавижу эту силу еще больше, чем коммунисты. Я ненавижу нацистов и фашистов, создателей концентрационных лагерей и строителей крематориев, и я думаю, стоит копнуть поглубже, как мы обнаружим, что это те самые люди, которые подняли всю эту бучу на радио и выгоняют людей с работы, прикрываясь стопроцентным американским патриотизмом. Вот я и предлагаю провести собственное расследование. Давайте соберем деньги, привлечем средства наших гильдий и наймем пару-тройку детективов. Вместо того чтобы кричать, какие мы чистые и невинные, попробуем ударить по мерзавцам их же оружием. Давайте для разнообразия поищем скелеты в их шкафах. Нас втянули в войну, и мы больше не имеем права закрывать на это глаза. Хватит нам звать третейского судью, пора ответить ударом на удар.