Чтение онлайн

— Мне очень жаль, что все так обернулось, Клем, — наконец вырвалось у О'Нила. — Очень жаль.

— Забудь об этом. — Арчер пожал плечами. — Профессиональный риск, ничего больше. — Он снял пальто, бросил на стул. Дождь лил как из ведра, так что пальто промокло насквозь. Плечи пиджака и те стали влажными.

— Они нас ждут. — сообщил О'Нил. — Хатт и Сандлер. В кабинете Хатта. Хочешь что-нибудь спросить у меня?

— Нет.

О'Нил помялся, словно сам хотел что-то сказать. Потом мотнул головой, шагнул к двери, открыл ее.

— Тогда пошли.

Они пересекли общий зал, благоухающий духами и туалетной водой машинисток. Мисс Уолш встретила их враждебным взглядом.

— Заходите. Он ждет.

Сандлер сидел в кожаном кресле лицом к двери. Пол у его ног устилали газеты. Хатт за столом синим карандашом правил сценарий. Оба встали, как только Арчер и О'Нил вошли в кабинет.

— Доброе утро, — прошептал Хатт. — Эммет, будь так любезен, если тебя это не затруднит, закрой дверь.

О'Нил закрыл дверь. Хатт выдержал паузу, прежде чем сказать: «Присаживайтесь». Отложил в сторону синий карандаш и сценарий.

Арчер сел на стул, О'Нил остался стоять, привалившись к стене, мрачный и бледный.

— Вы это видели, Арчер? — Сандлер поддел ногой лежащие на полу газеты.

— Я просмотрел только «Таймс».

— Могли бы потратить еще несколько центов, — процедил Сандлер. — Ваша фамилия упоминается в каждой газете.

— И вас отнюдь не хвалят, — добавил Хатт.

— Правда? — ровным тоном спросил Арчер.

— Правда.

— Правда, — вмешался Сандлер. — Честят не только вас, но и меня. И мою компанию.

— Я сожалею.

— Вы сожалеете. — Сандлер наклонился к нему. Лицо его закаменело, а голубые глаза — только теперь Арчер заметил, что цветом они такие же, как у Хатта, — превратились в две ледышки. Чувствовалось, что сдерживается он с трудом. — Сожалеть сейчас самое время.

— А чего вы от меня ждете?

— Давайте обойдемся без грубостей! — рявкнул Сандлер. — Я поднялся в пять утра и проехал девяносто миль не для того, чтобы выслушивать грубости. — Губы его побледнели, он, казалось, выплевывал каждое слово. — Чего вы, собственно, добивались, Арчер?

На долю секунды у Арчера возникло желание все объяснить. Потом он взглянул на перекошенное яростью лицо старика, в глаза-буравчики Хатта и понял, что смысла в этом нет.

— Я не думаю, — устало ответил он, не желая еще одного раунда споров, — что есть смысл возвращаться к пройденному.

— Тогда позвольте сообщить вам о том, что произошло в последние дни, — отчеканил Сандлер. — На случай, если вы не в курсе. Мой чертов телефон звонит двадцать четыре часа в сутки. На работе. Дома. Эти психи обливают помоями меня, мою жену, моего секретаря, мою служанку, всех, кто снимает трубку. Вчера вечером четверо бандитов подстерегли моего сына на автостоянке и избили так, что на бровь пришлось наложить шесть швов. Мой дворецкий уволился. Из десяти писем… Чего вы улыбаетесь?

Арчер и сам удивился тому, что его губы изогнулись в улыбке.

— Забавно, знаете ли. Дворецкий подает заявление об уходе, потому что его работодателя обвиняют в симпатиях к коммунистам.

— Прекратите улыбаться! — взвился Сандлер. — Ничего смешного тут нет. Моя жена в истерике, и я собираюсь отправить ее в Аризону, пока все не успокоится. Если успокоится. Более того, со всей страны начали приходить отказы. Фирмы, с которыми мы работали по двадцать лет, больше не хотят брать нашу продукцию. И одному Богу известно, когда все это закончится. И все это ваших рук дело, мистер Арчер, ваших.

— Я с этим категорически не согласен, — возразил Арчер. Он понимал, что старика ему не переубедить, но хотел погасить всплеск его ярости. — Я не звонил вам домой или на работу. Я не подбивал глаз вашему сыну. Я не отменял никаких заказов. Люди сейчас усталые, взволнованные, испуганные, отсюда и тяга к насилию. Моей вины в этом нет.

— А я говорю, что это ваша работа, Арчер, — не уступал старик, — сколько бы вы ни произнесли речей о положении в мире. Да и не хочу я больше слушать ваши речи. И так выслушал на одну больше, чем следовало, и теперь приходится поджимать хвост. Вы сделали то, чего никому не удавалось за последние сорок лет. Вы мне солгали, вы прикинулись, что заботитесь о моих интересах, вы скрыли от меня важную информацию, вы цинично сыграли на моих чувствах, но теперь вам за все это придется заплатить.

— Я вам не лгал. — Арчер почувствовал, как в нем закипает злость, и попытался пригасить ее. — И ничего от вас не скрывал.

Сандлер зловеще рассмеялся.

— Разве не вы гарантировали мне, что человек, с которым вы дружили пятнадцать лет, не коммунист?

— Гарантировал. Но…

Сандлер наклонился, поднял с пола одну из газет. Швырнул ее Арчеру. Газета рассыпалась на листы.

— Прочтите вот это. — Арчер не стал нагибаться за газетой. — Протяните руку и прочтите, что написано о вашем друге.

— Читать мне не обязательно. Я уже все знаю.

— Ну вот, — взревел Сандлер, — теперь вы говорите, что все знаете! И вы этого не знали, когда ехали в Филадельфию? Вы ничего не знали о человеке, с которым пятнадцать лет жили душа в душу?

— Я не знал, что он коммунист.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — Он подождал ответа, но Арчер промолчал. — А теперь, — Сандлер сбавил тон, но в голосе по-прежнему звучали ледяные нотки, — что вы знаете о нем теперь?

— Я знаю то, что слышал на вчерашнем собрании.

— Ага. — Сандлер кивнул, словно решил прислушаться к голосу разума. — И я полагаю, о Барбанте вы тоже знаете только то, что слышали на вчерашнем собрании. Я про приятеля вашей дочери. Вы, конечно же, не имели понятия, что человек, который писал сценарии вашей программы, — закоренелый атеист.

Арчер вздохнул:

— Это-то тут при чем? В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей.

— «В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей», — фальцетом передразнил его Сандлер. — Как мило с вашей стороны. Как тактично. Послушайте, Арчер, мои соседи — набожные люди. Я сам верю в Бога. Я верю в то, что люди должны ходить в церковь и защищать свою религию. Я президент моей синагоги. Я председатель пяти или шести межконфессиональных благотворительных фондов. Я каждую неделю встречаюсь со священниками, раввинами и пасторами. И что прикажете мне делать на следующей неделе, когда я вновь должен буду выступать перед ними? Как мне объяснить им, что я платил семьсот долларов в неделю человеку, который хотел их всех уничтожить? А что, по-вашему, скажут по этому поводу антисемиты?

Теперь еще и это, обреченно подумал Арчер.

— Что вы пытаетесь со мной сделать?! — кричал Сандлер, голос его, на удивление молодой и сильный, переполняла ненависть. — Чем я так насолил вам? За что вы втянули меня в такую передрягу? — Сандлер встал, подошел к Арчеру, навис над ним, словно собрался его ударить. Он тяжело дышал, лицо его побагровело, и Арчер даже испугался, не хватит ли старика удар. Он с любопытством всмотрелся в Сандлера, гадая, попытается тот ударить его или нет.

— Ладно. — Сандлер медленно повернулся и направился к столу Хатта. Казалось, на него навалилась усталость и он вдруг осознал, что уже далеко не молод, поднялся в пять утра и успел проехать девяносто миль. — Какой смысл говорить с вами? — Сандлер прислонился к столу, уставился на режиссера. Смотрел на него и Хатт, молчаливый, с застывшим лицом-маской. — Вы проиграли, Арчер. Я окончательно убедился, что доверять вам нельзя, и вы заплатите за содеянное. Программа закрыта. С этой самой минуты, Хатт.