Чтение онлайн

Страстно интересуясь наукой со школьной скамьи, Мэри Ингрэм изучала бактериологию в колледже Вассар, одной из элитарных школ ассоциации «Семь сестер». После окончания колледжа в 1932 году она получила докторскую степень в Висконсинском университете, где познакомилась с Хенри, второкурсником медицинского факультета. Они поженились и провели двадцать счастливых лет, кочуя из одного города Восточного побережья в другой – от Балтимора (штат Мэриленд) до Бетани (штат Коннектикут): оба супруга строили карьеру и заботились о растущей семье. Бантинг преподавала в колледжах Беннингтон и Гоучер. Когда Хенри поступил в медицинскую ординатуру Йельского университета, Мэри подрабатывала в университетской лаборатории. Они вместе ремонтировали дома и разводили коз, кур и пчел. В теплые дни Бантинг работала в саду топлесс, заклеив соски пластырями. Она явно гордилась тем, как готовит и ведет хозяйство: «Ну, все эти фокусы с домоводством – плевое дело» [163] , – писала Мэри матери, женщине, которая пересылала ей свои ненужные вечерние платья. Но Бантинг никогда не ощущала, что домашнее хозяйство характеризует ее больше, чем, скажем, исследования бактерий Serratia marcescens.

Бантинги занимались домашним хозяйством совместно, это был процесс, требующий усилий и терпения обоих супругов. Так же было и с карьерой: Мэри просматривала рентгеновские снимки Хенри, а он вскрывал мышей для ее занятий [164] . И хотя их брак во многом был традиционным – Хенри обеспечивал семью, а Бантинг радовалась, что может заниматься наукой, не беспокоясь о деньгах, – в отношениях супругов было гораздо больше равноправия, чем у большинства семей в 1930-х и 1940-х годах. Ознакомившись с исследованием Бриджмана, Бантинг взглянула на свою счастливую жизнь иначе, словно на выцветшую фотографию. Ускоренное обучение в аспирантуре, работа на полставки в Йеле, гранты, которые нельзя было оформить без подписи коллег-мужчин, небольшая зарплата – все это оказалось проявлениями более масштабной проблемы. Власти лениво позволяли ей заниматься чем-то своим, не удостаивая ее внимания. Страна так мало ждала от женщин, пусть даже и самых способных. А ведь Мэри повезло: большинство ее сверстниц постигла гораздо худшая участь. Бантинг вспомнила соседку из Коннектикута, которая считала, что должна быть благодарна мужу за то, что он разрешил ей сесть за руль семейного автомобиля, и других женщин, которым, по ее мнению, не хватало понимания цели в жизни. «Мне не нужно было беспокоиться о том, выходить замуж или нет, – размышляла Мэри много лет спустя. – Я просто должна была решить, когда и за кого. Думаю, мои родственники ожидали, что я выйду замуж, заведу семью и буду заниматься чем-то кроме нее. А я принимала это как должное».

Глядя на данные о том, сколько умных девушек даже не попали в колледж, Бантинг осознала, каким сложным было сочетание факторов, не позволяющих американкам заниматься интеллектуальным трудом [165] . Родители, которые не поощряли в своих дочерях склонность заниматься «чем-то кроме»; учителя, которые не могли порекомендовать подходящий колледж; студенческие газеты, в которых писали о помолвках, а списки отличников не печатали; и многие мужчины-специалисты, вроде ее коллег по комитету, которых абсолютно не волновало, что тысячи женщин бросают учебу и больше никогда не вернутся в строй. Все и вся твердили американкам – и женщинам поколения Бантинг, и тем, кто следовал за ней, – что их «настоящая жизнь» – дома, вне общественной сферы. Америка могла проиграть холодную войну стране, которая в области исследований и инноваций полагалась как на мужчин, так и на женщин. Женщины Советского Союза демонстрировали высокую научную компетентность: 30 % советских инженеров и 75 % врачей были женщинами. В то же время доля американок среди инженеров составляла всего 1 %, а среди врачей – всего 6 %. Соединенные Штаты впустую растрачивали драгоценный ресурс, который Бантинг впоследствии назовет «просвещенной женской рабочей силой» [166] . Об этой проблеме задумывалась не только Бантинг. Многие чиновники и ученые в области образования соглашались, что с образованием женщин в США что-то не так, но они не могли прийти к согласию относительно того, в чем именно заключается проблема и как ее следует решать. В период с 1948 по 1963 год число женщин, поступивших в колледж, резко возросло – с 700 тысяч до почти 1,7 миллиона [167] . И все же, по словам историка Линды Айзенман, администрация университетов относилась к таким студенткам как к «случайно затесавшимся» [168] . Женщины не были желанными сотрудницами научно-исследовательских институтов (которые росли благодаря притоку федеральных денег), в профессиональной подготовке студенток не видели смысла, так как предполагалось, что при первых же признаках беременности они уйдут с работы. По мнению некоторых реформаторов образования, для женщин нужно было ввести больше занятий по брачному консультированию или домоводству, чтобы лучше подготовить их к роли домохозяек. Другие ратовали за ценность гуманитарного образования даже для неработающих матерей. К примеру, образованная женщина могла бы читать сонеты, чтобы не скучать, пока меняет подгузники.

Бантинг не принадлежала ни к одному из этих лагерей. Она полагала, что образование необходимо женщинам, чтобы они могли вносить свой вклад в исследования и инновации. Кроме того, она считала, что большинство женщин, если они заручатся поддержкой мужей и будут придерживаться жесткого графика, смогут иметь и семью, и карьеру. В Дугласе ее потрясло количество родителей, учителей, управленцев и выпускников, считавших, что женщины либо не могут преследовать интеллектуальных целей, либо могут делать это за счет своей личной жизни.

Атмосферу, в которой существовали американские женщины, Бантинг назвала «климатом заниженных ожиданий» [169] . И ее целью стало изменить этот климат. По возвращении в Дуглас Бантинг была полна энергии. Она убедила школьный совет запустить образовательную инициативу для небольшой группы студенток вечернего отделения – замужних матерей, которые были старше других учащихся и могли приезжать в кампус только на час или два в день. В то время к вечернему обучению относились свысока: бытовало мнение, что знания вечерников очень поверхностны, но Бантинг была убеждена – эти студентки преуспеют в учебе. Была набрана группа из десяти женщин, и они оправдали ожидания Бантинг: практически все студентки попали в список отличников. Один из преподавателей назвал их «дугласской пехотой» [170] . Эта программа помогла Бантинг сформировать понимание траектории женского образования: процесс длился всю жизнь, со множеством рывков и остановок. По сравнению с предыдущими поколениями женщины стали жить дольше, и большинство из них к тридцати годам уже проходили самые сложные этапы материнства. Их ждали десятилетия свободного времени. По словам Бантинг, эти женщины вливались в поток рабочей силы и выныривали из него, как водители, проезжающие по сети федеральных скоростных автомагистралей. Настало время сделать образование похожим на государственную систему автомагистралей со съездами и въездами, которые женщины могли бы использовать по своему усмотрению.

Несмотря на свою деятельность в поддержку женщин, Бантинг не причисляла себя к феминисткам. Как и многие женщины 1950-х, Мэри считала феминизм радикальным и даже вредным: от него несло коммунизмом, богемностью и радикализмом. Более того, представление Бантинг и ей подобных о социальных изменениях отличалось от идей самопровозглашенных феминисток. В то время как последние стремились изменить правила социальной жизни общества, Бантинг и ее единомышленники хотели помочь отдельным женщинам быстрее усвоить эти правила, чтобы они не вызывали дискомфорта. Как вспоминала Эстер Раушенбуш, бывший президент женского колледжа Сары Лоренс, «исследования тех лет были направлены на то, чтобы помочь женщинам приспособиться; практически никто не выказывал беспокойства по поводу ответственности общества за изменение этих социальных моделей» [171] . Идея о том, что должно измениться само общество, была слишком революционной, и ее время еще не пришло.

Эти различия проявились особенно ярко благодаря случайной встрече реформаторки и революционерки. Превращая колледж Дуглас в образовательный трамплин для замужних женщин, Бантинг познакомилась с другой женщиной, которую волновали схожие проблемы. Бетти Фридан была независимой журналисткой и выпускницей одного из колледжей ассоциации «Семь сестер» (она окончила Смит), а также, как потом вспоминала Бантинг, «неудержимой и категоричной» женщиной [172] .

Женщины встретились, когда Фридан исследовала «процесс возвращения зрелых женщин на рынок труда» и живо интересовалась распространенным мифом о «счастливой домохозяйке» – женщине, которая для счастья не нуждалась ни в чем, кроме добротных прихваток и хорошего пылесоса. Бетти хотела написать об этом, и не просто журнальную статью, а, возможно, что-то подлиннее, например книгу. Фридан пригласила Бантинг к сотрудничеству в своем книжном проекте: Мэри могла бы поделиться своими идеями на тему образования, а Бетти – с присущей ей страстностью – написать о «том, как женщинам не дают жить собственной жизнью» [173] .

Четыре или пять раз Фридан на пригородном поезде ездила из округа Рокленд (штат Нью-Йорк) в Нью-Брансуик (штат Нью-Джерси), где они с Бантинг обсуждали планы написания того, что Мэри окрестила их «маленькой книжкой» (она никогда не устраивала шумихи вокруг своих проектов) [174] . Женщины встречались в офисе Бантинг и час или два просматривали черновики глав будущей книги. По мере того как они лучше узнавали друг друга как женщины и мыслители, Бантинг все острее ощущала беспокойство. Фридан была излишне прямолинейна, озлоблена. Она считала, что проблемы женщин – результат мужского вмешательства в их жизни; Бантинг казалось, что Фридан мыслит в «категориях „мужчины против женщин“, что она демонизирует мужчин и то, что мужчины делают с женщинами» [175] . Бантинг – гуманистке, счастливой жене и дочери квакера – пришелся не по вкусу полемический стиль и саркастический тон Фридан (БАСП нередко считали евреек слишком эмоциональными).

«Я скорее рассматривала эту проблему сквозь призму климата заниженных ожиданий, – объясняла Бантинг позднее, – из-за которого в ловушке оказались как мужчины, так и женщины. В книгу предполагалось включить много довольно-таки резких и не близких мне идей» [176] . Мэри не делила общество на злодеев и жертв; она отказывалась обвинять мужчин в проблемах женщин или даже думать о том, что страдания женщин могут приносить мужчинам пользу. И поэтому Бантинг призвала Фридан посмотреть на проблемы под иным углом, признать, что к некоторым из них существуют альтернативные подходы, но Бетти отвергла ее предложение. В конце концов они не сошлись. И пока Фридан стремительно дописывала «Загадку женственности», Бантинг вернулась к управлению Институтом.

В марте 1960 года Бантинг наконец получила возможность протестировать некоторые из своих наиболее новаторских идей по созданию просвещенной женской рабочей силы. Ее назначили президентом Рэдклиффского колледжа, но официально к своим обязанностям Мэри еще не приступила (эту работу ей предложили после того, как один из попечителей Рэдклиффа услышал ее выступление в Смите). Бантинг предложила скептически настроенному совету попечителей создать Рэдклиффский институт независимых исследований. Она объяснила, что финансирование небольшого сообщества женщин-ученых поможет не только самим стипендиаткам Института, но и студенткам Рэдклиффа, которые, как студентки Дугласа, будут вдохновляться примером более зрелых соратниц. Если эксперимент пройдет успешно, колледжи по всей стране смогут перенять этот подход.

Бантинг предложила этот план, когда в стране еще не существовало аналогов института. Больше всего это было похоже на ее же «женскую пехоту» в Дугласе (через пару лет Миннесотский университет запустил подобную программу непрерывного образования). Но Бантинг не нуждалась в шаблоне: исследовать вопросы, на которые никто не знал ответа, она полюбила еще во время работы в Вассарской бактериологической лаборатории. Идея создания института зародилась, когда Мэри начала работать в Дугласе, а возможно, что и в те счастливые дни в Бетани, где Бантинг чередовала занятия фермерством с научными изысканиями.