Чтение онлайн

«Ну что ж, — подумала я, — себя он видел рыцарем и искал для себя благородную даму». Увы, мечтаний и надежд Виктора я не оправдала, зато теперь одним хреновым писакой было меньше. С праздником в душе, я выхожу со страниц виртуальной книги теперь уже покойного писателя. Аминь!

Нахожу пульт от телевизора. Включаю. Смотрю передачу о всемирной поп-звезде. Друзья, коллеги, все те, кто сталкивался с ней, наперебой вещают о том, сколь многого она добилась и какая она умница. Я не умница. Я не добилась ничего и ничего добиваться не собираюсь: «нет ничего более развращающего, чем маленький, но стабильный доход», — кто-то из философов эту мысль изрек. Жизнь моя — хорошая иллюстрация этому постулату. Мой образованный, мой умница отец, словно стирая вину за безразличие к моему воспитанию в детстве, позаботился не только о жилище в столице (когда мне было пятнадцать — он купил мне квартиру), но и о небольшом ежемесячном доходе, что получаю я, невзирая на бескрайнее мое безделье.

Денег этих — не много, их хватает ровно настолько, чтобы я могла не голодать и от случаю к случаю покупать себе недорогие шмотки. Конечно, я могла бы потратить все — разом, но тут проявляются мои благоразумие и трусость. Таков уж мой характер: не поверите, но в данном деле медленное тление я предпочитаю яркому огню. Утешением и даже манией величия меня наделяет знание, что подавляющему проценту живущих подобная денежная сумма (а то и меньше) достается за месяц неинтересной, ненавистной, ублюдочно-скучной работы.

Обеспечивая меня этим минимумом, отец не предполагал, что я буду существовать лишь на то, о чем он столь великодушно, в благом порыве позаботился. Он мечтал, чтобы я училась, чтобы я стремилась, добивалась, участвовала в борьбе за выживание. Мне бы двинуться дальше, используя свою базу как пособие, мне бы стать писателем, актрисой, режиссером. Да мало ли кем возможно стать, имея желание? Но мне с ранней юности стало ясно, что я не стану тратить свои жизненные силы на такие глупости, как удовлетворение тщеславия. Мне никому и ничего совсем-совсем не хотелось доказывать. Мне было безразлично, что делаю и в какие места — модные или нет — я хожу. Вернее — не хожу. Безразличием своим я частенько ставила не знавших меня в недоумение: «Как вы, такая красивая, и не были там-то, не участвовали здесь?» — «Да, не участвовала и не ходила, потому как это мне было неинтересно, а потому я и посчитала это для себя ненужным». Я не хотела самоутверждаться, менее всего мне нужно было кому-то что-то доказывать. Какая разница? Я просто есть и этого — довольно.

Я донага раздевалась перед зеркалом. Я смотрела на свое отражение: я видела прекрасные ноги, руки, грудь, живот. Мое предназначение — быть созданной для любви. Вот о чем говорило мне отражение. Это то единственное, ради чего я хочу жить. Ради чего я готова тратить свое время, душевные и физические силы. Но именно на этом поприще из-за тупых и нерадивых особей человеческих, неготовых принять мою любовь, у меня всегда случался сбой.

Все, что было однажды, — будет всегда… Все, что происходит в самый-самый первый раз, не забывается… Ни-ког-да… Особенность защитной системы организма: чтобы быть готовым отразить агрессивное вторжение внешнего, надо помнить. Краеугольные камни первого полового акта и первой любви.

Москва была чужой. Она казалась мне запутанной и бескрайней. Изгибы улиц напоминали мне кольца затаившейся змеи. И одновременно город этот был для меня муравейником — ограниченным и тесным. Я задыхалась, как запертый в каморке больной клаустрофобией, и одновременно терялась, как хлебная крошка на полу заводской столовой. Неуютным этим ощущениям немало способствовало то, что горизонт Москвы не оголен, как я к тому привыкла, прожив детство в родном приморском городишке. Горизонт Москвы был и есть скрыт серыми крышами высотных домов и редкими острыми шпилями башен. Запах моря в Москве отсутствует напрочь, и если улица узка и резко уходит вниз, то это не значит, что она упрется в прибрежный песок, как я к тому привыкла. От непривычного мне большого количества людей Москва казалась мне хаотичного рисунка гигантской мозаикой.

Но этот город был напоен тайными желаниями, и я, превозмогая робость и страх, — чувствовала это. Мне казалось, что за плотным психозом поверхностного есть пузырчатая, тонкая пленка чего-то настоящего, манящего, чуточку развратного (а быть может, и не чуточку…).

Он увидел меня, когда я, презрев подземные переходы, с немалым риском для жизни осуществляла переход проезжей части Тверской. Его позабавило. Еще бы! «Выживет, обязательно познакомлюсь!» — пронеслось у него в голове. Лавируя между машинами, гудящими с негодованием, я, перепуганная, наконец-то добралась до незнакомца, который с едкой ухмылкой и любопытством наблюдал за моим путешествием.

Поравнялась с ним и короткий, ничего не значащий бросила на него взгляд. Вскользь подумал: «Она меня не заметила, я был для нее ничем не примечателен. Посторонний, наблюдатель, не имевший отношения к ее жизни».

Я прошла мимо него неторопливой походкой. День был летним. Теплым и душным. Пасмурным и хмурым. То и дело редкие крупные капли собирались грянуть ливнем, но, будто пугаясь, вновь прятались. Небо ожидало какого-то особенного часа, потому никак не могло решиться на поступок.

Внезапно и разом безо всякого предупреждения (лишь несколькими мгновениями привычный городской шум стал глуше), безо всякого там «грома и молний», даже не капли, а целые струи теплого летнего ливня обрушились на город. Тверская, что была такой многолюдной, разом стала пустой: все прохожие попрятались под козырьки крылец, подъезды, вывески, кафе и магазины. Одна я продолжала свое, неизвестно куда нацеленное, путешествие. Моя дешевая белая юбка насквозь промокла.

«Сумасшедшая», — думал он, меня догоняя. Я обернулась — тонкими лучами от сосцов расходилась мокрая ткань блузки.

Ни удивления, ни злости не отразилось на моем лице. Мокрые пряди волос прилипли к щекам.

— Вы не боитесь простудиться?

— Не боюсь, — только и всего, что я ему ответила и собралась идти дальше, но замешкалась и улыбнулась.

«Смуглое лицо, карие глаза, тонкая и беззащитная шея. Стояла предо мной, раздетая теплым летним ливнем. Вся одежда хоть и была на тебе, но была лишь призраком и ничего не скрывала от моего взгляда», — позже, срывающимся голосом, словно стыдясь внезапного приступа романтизма, делился он впечатлением от нашей первой встречи.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Я ответила и почему-то не спросила его имени.

Мы пошли дальше вместе: я — нареченная, он — безымянный. Ливень кончился так же внезапно, как и начался. Постепенно улица стала заполняться людьми, что в отличие от меня и моего спутника были сухими (крылечки, подъезды, кафе и магазины — уберегли горожан от влаги). Я в мокрой своей одежде на фоне сухих и успешных горожан казалась жалкой. К тому же вид мой постепенно стал вызывать недовольство старушек и насмешки подростков. Я, проникаясь ханжеством прохожих, густо покраснела. Шла, опустив голову.

— Мне неловко. Как-то… — сказала я.

— Я живу рядом. Мы можем зайти ко мне.

— Там ты пообсохнешь, — предложил он.

— Ага, прям счас! — грубо ответила я. Но тут же осеклась.

— Я, правда, не думал ничего такого, — сказал он.

В тот вечер мне некуда было податься, никто меня не ждал. Он постелил мне в соседней комнате. В тот вечер он меня не тронул. Бессонно ворочался, прислушивался к сонному моему дыханию.

«Взять да и наброситься на нее прямо здесь, прямо сейчас. Изнасиловать, зажав ей рот ладонью, а там будь что будет!» — подумал и наконец-то заснул.

Когда я проснулась, он еще спал. Тихонько, передвигаясь на цыпочках, я оделась, съела булочку с сыром — как следы преступления оставила грязный ножик, крошки на столе и кусочек мякиша, со слабыми отпечатками зубов.

Прошло около трех месяцев, и он почти перестал обо мне думать. Лишь изредка вспоминал мои соски, что так упрямо натягивали ткань мокрой блузки. Работа и регулярный секс с покладистыми и многочисленными московскими красавицами занимали его пустоту.

Сентябрьским днем он, войдя в свой подъезд в обнимку с какой-то весьма перезрелой шлюхой, увидел меня. Я сидела под дверью его квартиры. Представьте себе, миленькое мое заявление: «Здрасьте! Мне негде ночевать». Полное вранье с моей стороны, но зато эффективное. Шлюхе он, смутившись, объяснил, что я есть его блудная незаконнорожденная дочь, и вместе с ней, оказавшейся весьма отзывчивой дамой, потратил около двух часов, прежде чем нашел мне пристанище, которое мне на фиг не было нужно.