Чтение онлайн

Когда папаша с сыночком покинули модуль, я долго смотрела на холщовую сумку. Нужно ли мне знать, что там? Ведь я уже привыкла думать, что отца у меня больше нет и запретила себе надеяться на то, что он когда-нибудь захочет встретиться.

Папа мне что-то передал. Почему? Он знает о том, что со мной приключилось? Знает. Ему рассказал Вадим Аркадьевич, узнавший об этом от Игоря. Почему он не приехал сам? Я хочу на пять минут стать слабой и пореветь ему в плечо! Он мне нужен!!!

Что в этой дурацкой сумке?! Мои старые вещи, мешающие в доме? Письмо с объяснениями?

– Что в сумке?
– спросила Вероника, вернувшаяся со свидания с родителями.

Передо мной на стол она положила пакет с рогаликами, на котором почерком ее мамы было выведено "Для Лоры". Пакет я непроизвольно сжала обеими руками и хрипло ответила:

– Не знаю. Посмотри.

В следующий момент на столе оказался еще один пакет - с крошечными пирожками и наклейкой "Лоре" - от родителей Леся, и стеклянная банка с этикеткой "Таежный бальзам заживляющий" - от папы Джеппо.

У меня из глаз почему-то брызнули слезы, и я быстро закрыла их ладонью.

"Буду через полчаса, - телепатировал Кастор.
– Прими анаболик".

– Хм, конфеты твои любимые, - заглянув в сумку, сообщила Вероника, - кофта из ангорской шерсти, широкая - такую тебе удобно будет самой надевать, и из такой же шерсти шапочка. Мило.

У меня не было ни кофты, ни шапки из ангорской шерсти. Папа купил их недавно, специально для меня.

Открыв глаза, я увидела, что внизу экрана требовательно мигает иконка почтовой программы, и автоматически ткнула в нее пальцем.

Письмо содержало всего несколько слов:

"ТЕБЕ БОЛЬНО, ДОЧКА?"

И было оно не от папы...

– Так продолжаться не может.

Микаэль возник ниоткуда. Его слова словно разбудили меня, хотя спать, стоя на замороженном крыльце модуля, я, конечно, не могла. Зацепившись взглядом за его нахмуренный лоб, я разогнала избыток роившихся в голове мыслей, но так и не вспомнила, как оделась и вышла на мороз. Письмо от матери. Я что-то собиралась написать в ответ... Написала? А что?

Но тут пришло ощущение безразличия, будто нечто неприятное уже закончилось. Что собиралась, то и написала. Все в порядке, мне больше ничего не нужно делать с этим письмом.

– Что не может продолжаться?

Микаэль с досадой поморщился. Черная шапка с серой короткой опушкой изменила его лицо: от безалаберной античной красоты осталось лишь стойкое воспоминание, и он теперь был красив совсем иначе - как укротившее суровую зиму совершенство.

– Ты не произносишь мое имя. В последнее время - совсем... Твоя боль продолжаться не может.

Это правда, его имя мой язык выговаривать отказывался - такой вот эффект внутреннего сопротивления общению с ним. Но если он настроен выражать недовольство этим, мы больше общаться не будем, потому что ломать себя, чтобы угодить ему, я не собираюсь. Хотя нет, недовольства в его голосе не было.

– Мне сейчас не больно. Кастор напомнил выпить обезболивающее перед тем, как он приедет. Я выпила... Он должен приехать.

Лоб Микаэля, до этого перечеркнутый поперечной складкой, теперь сморщился в продольном направлении - от удивления.

– Кастор уже был у тебя и уехал.

О. И правда. Привез приготовленную Ангелиной рыбу под маринадом, сам же разогрел и заставил сразу съесть. Но это словно давным-давно было. Если бы не вкус рыбы и маринада во рту, я бы считала, что прошло не меньше двух недель с тех пор. Что у меня с памятью? Продукт физического напряжения? Такое потрясение от письма? Как же глупо получилось...

– Ты откуда знаешь?
– спросила я, поступив еще глупее.

Но Микаэль не обратил на этот выкрутас никакого внимания.

– Согласовывал время. Нам с ним нет смысла приезжать к тебе вместе.

Предусмотрительные.

Микаэль шумно выдохнул через нос.

– Солнышко, ты устала от боли. Я держу связь с Натэллой и Леоном, так вот они, уважая твое решение вернуться к обычной жизни, считают, что тебе необходима физиотерапия.

– Да. Они говорили. Если бы я находилась в городе, то, конечно, каждый день ходила бы на какие-нибудь процедуры и верила при этом, что без них не обойтись.

Микаэль хмыкнул и помолчал секунд пять.

– Ты колючая. Раньше была пушистой.

– Прощай?

Это слово вылетело прежде, чем я успела подумать, вместе с бешеным каким-то возмущением. Испортилась я, видите ли! Ага, у меня спина сломана! Не нравлюсь больше? Так ведь и не навязываюсь!

Я развернулась, чтобы войти в модуль и хлопнуть дверью перед носом Микаэля, но он схватил меня за локоть и удержал на месте.

– Нет, не прощай. Мне не важно, колючая ты или пушистая, я тебя не наощупь люблю. Я вижу, что тебе сейчас очень некомфортно, но я кое-что придумал. Поехали.

Его голосу, немного насмешливому, но больше мягкому и сильному, не захотелось сопротивляться. Внезапное раздражение исчезло так же, как появилось. Я покорно пошла за Микаэлем и села в его мотоцикл.

На этот раз мы уехали не так далеко. Дорога заняла не больше двадцати пяти минут, но спина снова подвела, и я опять полдороги провалялась на Микаэле.

– Черт, это когда-нибудь кончится?
– вырвалось у меня, когда мотоцикл наконец остановился.

Микаэль, вставая, немыслимо изогнулся, чтобы удержать меня и помочь подняться.

– Скоро. Надо только что-нибудь сделать.

Опираясь на его сильный локоть, я огляделась. Мы находились у подножия невысокого холма, на берегу занесенной снегом узенькой речки. Речка поблескивала мириадами снежинок в свете звезд, сверкавших в эту ночь очень ярко, и выглядела завораживающе красивой. На холме стоял дом. Ломаный силуэт его крыши чернел на фоне расцвеченного звездами неба, а деревянное крыльцо некрасивым белым светом освещал круглый фонарь. К крыльцу вела хорошо расчищенная, но не утоптанная дорожка.