Чтение онлайн

– 7 -

Дома

Днем тетя Паша сказала:

– Вечор Яковлевич зайдет… Участковый.

И, взглянув на меня, пояснила:

– Пашпорт надоть тибе выправить. И прописку тож абищался подсобить… А то с твоей свистулькой не наживешь! – намекнула она на справку об освобождении.

Подойдя к ней, я, обняв ее за худенькие плечи, поцеловал в щеку:

– Спасибо тебе, теть Паш, за все!

– Ой, да шо ты, Саша! Да за шо спасибовать-то, сынок! – зарделась она. – Чай не чужие мы. Чужие, и те помогают друг дружке. Вон Варенька-то сколь добра и нам, и другим людям давала. А и че тебе самому-то валандаться?!! Сам понимаешь… А Яковлевич и Петра мого почитал, и миня заходит попроведать, да чайку попить. Уважительный ен!

Вечером пришел участковый. Услышав, как под лай соседского кобеля по снегу зарыпали его грузные шаги, я взял свою справку и с тяжелым сердцем сел в горнице за стол, ожидая. Когда он с тетей Пашей вошел в комнату, я встал со стула, и мы, обменявшись с ним пристальными взглядами, сдержано поздоровались.

– Натопила ты, Александровна! – сказал участковый и, сняв шапку, сел на заскрипевший под его грузным телом стул.

– Петро-то мой сложил печь так, Яковлевич! Ты знаешь, – засуетилась тетя Паша. – Другие, вон, по три цеберки угля палят, а у меня чуток, и жару-то, жару! – горделиво сказала она.

– Да-а-а, – протянул участковый, посмотрев на меня, – Василич печник от Бога был! Нюра, вон, моя все его добрым словом поминает.

– А ты, Александровна, собаку так и не завела себе? – заметил он, расстегивая верхний крючок шинели.

– Да к теплу кутенка-то возьму, – загремела чайником тетя Паша. – А счас Четвертихи Жуля за двох старается. Горла-а-астый, зараза! А шо! Я иму-то косточки ношу, ен и стараится.

Мы с участковым невольно улыбнулись.

– Политик ты, Александровна, – повернулся он к ней.

– Мож к чайку стопочку-то налить, Яковлевич?!! С морозца-то, а?!! – вопросительно взглянула она на него.

– Да какая стопочка, Александровна? Мне еще и в участок зайти надо. Забегался сегодня за день, ноги крутит. В другой раз выпьем стопку чая, – повернулся он ко мне.

Я, молча вынув из кармана справку об освобождении, положил перед ним на стол. Участковый мельком взглянул на нее.

– Чем заниматься думаешь, Александр… Михайлович? – пристально глядя мне в лицо, спросил он.

– Кур буду воровать, – выдержав его взгляд, спокойно ответил я.

Тетя Паша охнула, беззвучно сплеснув руками.

– Кур – это хорошо, – улыбнулся глазами участковый, – только ты, Александр Михайлович, до двадцати одного часа воруй их. Сам понимаешь, режим нарушать нельзя. Проверять буду.

– Как скажешь, гражданин начальник, – ответил я.

Участковый скривился, как от зубной боли, а тетя Паша, растерянно глянув на меня, пригрозила мне худеньким кулачком из-за его спины. Стараясь не смотреть на нее, я отвел свой взгляд в сторону.

– А мож чаю-то попьешь с пирожками,.. а, Яковлевич?!! – с удвоенной торопливостью засуетилась она, звеня посудой и осуждающе посматривая в мою сторону. – Пирожки с пылу и с жару! Не хош стопку – насильничать не буду! Ну, у другий раз. А пирожки они шо… Ну уважь, Яковлевич!

Участковый расстегнул пуговицу на шинели.

– Ты, Александровна, и мертвого уговоришь!

Тетя Паша заулыбалась.

– А все ж, мож, стопочку-то с морозца?!!

Участковый покачал головой.

– Нет двоих мертвых одновременно!

Мы с ним, посмотрев на повеселевшее лицо тети Паши, непроизвольно улыбнулись. Неловкость между нами начала медленно таять. Молча выпив стакан чая и съев пирожок, участковый поднялся со стула.

– Проводи-ка меня, Александровна, – повернулся он к тете Паше, надевая на голову шапку.

– Как так, Яковлевич?!! – растерянно проговорила она. – Мож, стопку-то усеж налить?!! Не по-людски как-та!

– В другой раз, Александровна… В другой раз, – устало ответил участковый и протянул мне руку: – Зайди, Александр Михайлович, завтра в участок… часам… эдак к девяти. Александровна расскажет куда.

И вышел из комнаты.

Тетя Паша, накинув на голову платок и метнув в меня встревоженный взгляд, торопливо заспешила за ним. Я слышал, как она, провожая его, что-то быстро говорила ему. «Бу-Бу-Бу», – невнятно ответил он ей, и его грузные шаги, заскрипев по снегу под лай соседского кобеля, вскоре стихли.

– Уймись, Жуля! – крикнула в сердцах тетя Паша на собаку. – Расхадилси, ирад!

Стараясь не слушать ее ворчание, я невольно взглянул на справку об освобождении, напечатанную на дешевой бумаге. «Свистулька», – мелькнули в голове слова тети Паши. «Вновь со «свистульки» начинать!», – подумал я, и тоска змеиным языком лизнула меня по душе.

– Ну шо ты такое говориш?!! – вернувшись в дом и поеживаясь от мороза, набросилась с укоризной на меня тетя Паша.

– Кур воровать буде ен! Пошто человека забижать? Яковлевич по-доброму зашел. Ен человек пральный и не ко усякому зайдет за просто так! Яковлевич и мого Петра как почитал! И к мине с доброй душой, – загремела она чайником. – Его вурки, и те опасаются и…

– Ой, шо то я! – всплеснув руками, растерянно посмотрела она на меня. – Саша, сынок!… Да не слухай ты мине, дуру-то старую! Да и какий ты вурка! Шо я утех вурок не видила. Вон Юрик Дидков – то чисто вурка. Репа уся битая и усе: «Бля буду, в натуре, бля буду, в натуре», – как у Четвертихи попугай, а сам и ни знае, шо такое «бля буду, в натуре». Кода спытала иво, то тока лупает беньками своими-то свиными… Тьфу! А ты у нас и водку не пиешь, и матюки не загинаиш. Мине и Варя хвалилася!

Тетя Паша, открыв печку, вздохнула:

– То по драчке-то и попал ты впервой. И пошто было парню жизню попоганить?!! – подкинула она совок угля в печь. – Вон, у нас у диревни парни, шо кочеты, бились на кулачках до кровищы. И ниче! А коли их усех сажать за то… То и работать некому было бы.

– А там попробуй из болота ноги-то вынуть и лапти не обронить! – вновь, неловко взглянула она на меня. – Да вон, у Юрки-то и ножык у кармани! Хфинка по-еному! А у тибя, шо, хфинка шоли есть?!! – захлопнула она дверцу печи, выпрямляясь.

– У меня, тетя Паша, обрез, – улыбнулся я ей.

– Ой ли! – хитро посмотрела она на меня. – Обрез у него! Язык у тебя, как обрез, Сашка. Ты своим-то языком жизню-то свою, сынок, и поганишь. Пошто тода тех ирадов сокрыл? А! И как тибе мать-то не просила и анвокад утой мордатый, покойный, ни увещевал, а ты… Э-э-эх!!! Ну точно твой дед Лександр! Той тож усем у лицо резал правду-то. Люди кажут, когда немчуры их вешали, так ен… Митьке Кривому, полицаю, скулу-то набок своротил! И крыл их усех так, шо святых вынось! А ты мине, обрез… – снова, усмехнулась она. – Э-э-эх!!!