Чтение онлайн

— Нравится? — где-то над ухом витает мерзкий голос Вильхельмо. — Только скажи «да», и вместо соли будет заживляющее масло.

Сломанные ногти скребут по полу, дыхание с шумом вырывается из легких, но я не издаю ни звука.

Вильхельмо не останавливается. Заставляет распять меня лицом вверх на пыточном столе. Сам наносит на груди и животе длинные порезы острым ножом. Бередит раны пальцами — ему это нравится. А затем велит капать сверху кипящим свечным маслом.

В какой-то момент боль перестает ощущаться, сознание будто рвется на части, выбрасывая чувства в небытие. Остается лишь ненависть. И к ней примешивается нестерпимая жажда смерти. Я уже слишком заждался, дальше так жить невыносимо. Умереть на Арене — лучший выход, в этом хозяин прав. Но Вильхельмо меня раскусил и не хочет, чтобы я просто стоял и ждал смерти, как во время прошлого поединка. Он хочет видеть, как самый свирепый бойцовый раб Кастаделлы борется за свою жизнь на потеху алчущим зрелищ господам.

Утяжеляя кошелек владельца.

— Он впадает в беспамятство, приведите его в чувство.

Поток воды выливается сверху, принося телу неожиданное облегчение. Рот жадно ловит холодные капли: от жажды давно горит горло.

— Ничего, сейчас станешь сговорчивым. Помнишь, я предлагал тебе женщину? Самое время согласиться, иначе вскоре ты сможешь о них только вспоминать.

По приказу Вильхельмо с меня сдергивают набедренную повязку. Мозг реагирует вяло: понимание, смутное сожаление, готовность к новой боли, желание умереть.

— Я оскоплю тебя, — шипит Вильхельмо на ухо. — Как тебе это, Вепрь? У тебя еще есть время сказать «да», поторопись.

Истерзанная грудь поднимается и опускается. Мышцы привычно напрягаются, когда к сжавшейся плоти внизу прикасаются холодные щипцы. Вильхельмо не шутит.

— Господин, — встревоженно шепчет лекарь, — кровопотеря может убить его. Я могу не справиться…

Вильхельмо недовольно хмурится и подает бровью знак палачу. Тот отступает. Съежившаяся плоть еще не верит в свое спасение. Почему они не могут просто убить меня? Я согласен даже на мучительную смерть, только бы поскорей.

Внезапно лицо Вильхельмо озаряется.

— Приведите мальчишку!

От прикосновений чужих пальцев тело привычно каменеет, но его всего лишь освобождают от пут. Заставляют слезть со стола, ставят на колени, снова вздергивают за запястья. Сердце бешено колотится в нехорошем предчувствии. Вскоре оно подтверждается: в пыточную вводят испуганного подростка в одной лишь набедренной повязке. Аро. Его зовут Аро.

— Кажется, это твой любимчик? — усмехается Вильхельмо, кончиком хлыста приподнимая мне подбородок. Заставляя смотреть на мальчишку. — Я знаю, что ты взял его под свое крыло и не дал своим братьям развлечься как следует. Они до сих пор злы на тебя, это мне тоже известно. Что, если я сейчас отдам его им? И заставлю тебя смотреть?

Мальчишка всхлипывает и умоляюще смотрит мне прямо в глаза. Не смеет молить о пощаде — знает, что будет наказан. Нет сил выносить мольбу в широко распахнутых детских глазах. Зубы скрежещут: у меня все еще остались уязвимые места.

— Я согласен. Не трогайте парня.

Вильхельмо склоняется близко к моему лицу, вкрадчиво уточняет:

— Ты будешь драться как следует?

— Да.

— Учти, если обманешь, твой любимчик…

— Я сказал «да».

— Превосходно, — улыбается Вильхельмо и делает знак лекарю. — Займись им как следует, у нас мало времени. Он должен быть готов к Бою.

Когда она была еще девочкой,

Она ждала, что для нее будет открыт весь мир.

“Coldplay”, “Paradise”

Ступить на твердь пристани после столь долгого путешествия через океан было истинным удовольствием. Соленый запах морской воды, казалось, намертво въелся в одежду, в волосы, в кожу, в самое нутро, поэтому здесь, в огромном порту Кастаделлы, я его почти не ощущала. В ноздри ударила настоящая мешанина из непривычных запахов: аромат свежей корабельной смолы; навязчивые нотки дыма, смешанного с пряно пахнущим варевом — неподалеку, прямо за пристанью, в огромных полукруглых чанах готовилась уличная еда; терпкий запах мужского пота от снующих туда-сюда носильщиков и сходящих на берег матросов; резкий смрад гниющих рыбных потрохов. Однако в этот одуряющий чад тонкой нитью вплетался аромат нагретого солнцем камня и диковинных южных цветов.

— Посторонитесь, госпожа, — буркнул один из матросов, кативших по сходням пузатую бочку.

Я поспешно подобрала юбки и отошла в сторону, невольно отыскивая глазами какую-нибудь опору: уж слишком привыкла к океанской качке. Но тут же улыбнулась сама себе: теперь под ногами твердая земля, а привыкать к хорошему гораздо легче, чем к плохому.

Табличку с надписью «Адальяро» я заметила сразу. Ее держал мужчина лет сорока, рядом с которым неподвижно стояли еще двое — крупные и мускулистые, в коротких нательных безрукавках. Их лица, руки и бритые головы покрывал густой бронзовый загар.

Я поспешила подойти ближе, улыбнулась и протянула руку мужчине с табличкой.

— Добрый день, я Вельдана Несбитт, из Аверленда. Наверное, вы меня ждете?

— Вас, госпожа, — низко, почти до земли склонился мужчина, проигнорировав предложенную для рукопожатия ладонь. — Семья Адальяро приветствует вас на благословенной земле Саллиды. Не соблаговолите ли последовать за мной? Я провожу вас к карете.

— С удовольствием, — я широко улыбнулась, опуская ладонь и надеясь на то, что мою неловкость никто не заметил.

Книгу о социальном укладе, правилах поведения и этикета саллидианцев за время путешествия я изучила вдоль и поперек и знала, что здесь принято целовать дамам руку, хотя аристократы допускают и рукопожатия между мужчиной и женщиной. Но, возможно, я по незнанию совершила какую-то иную ошибку.

Лишь когда мужчина разогнулся, поклонившись еще раз, я обратила внимание на широкий кожаный ошейник и едва не охнула от удивления. Совладав с растерянностью, покосилась на шеи двух других мужчин: на них тоже красовались ошейники. К счастью, эти двое на меня не смотрели, исследуя напряженными взглядами толпу.

Конечно, я знала, что в Саллиде процветает рабство, но пока не увидишь раба воочию, не поверишь, что такое возможно на самом деле. Те книги, которые мне разрешили читать, упоминали о рабстве лишь вскользь и стыдливо умалчивали о подробностях. Поэтому я решила, что рабы — это такие же слуги, как у нас, только за работу им платят не деньгами, а едой, одеждой и кровом. А еще они не могут по своей воле поменять хозяина, но тут уж ничего не поделать.

— Позволите взять багаж, госпожа? — не поднимая глаз, спросил мужчина.

Телом он был крепок, но все же немолод, поэтому я снова покосилась на двух высоких смуглокожих мужчин, продолжавших стоять неподвижно подобно каменным статуям. Помогать они явно не собирались.

— Багажа у меня много, — я приветливо улыбнулась, не желая смущать единственного заговорившего со мной раба. — Я возьму вот эту сумку и корзину, однако у меня еще целый дорожный сундук и огромный чемодан. Не лучше ли нанять носильщика с тележкой?

Раб бросил на меня испуганный взгляд, но тут же опустил голову.