Чтение онлайн

Я вытащил из кармана записную книжку и в течение минут сорока заполнял одну из пустых страниц названиями местной флоры. Они оказались на удивление поэтичными: Делберт сразу признался, что научных определений не знает, только те, которыми в Моухее пользуются.

– Вот это, – сообщил он, захватывая пальцами небольшой кустик пушистой, похожей на аспарагус травки, – язычок жаворонка. Видите, цветы на язычки похожи, так изогнуты.

Я кивнул и записал рядом с названием «розовые мелкие цветы». Чуть выше на странице стояли пометки «пушистая метелка» и «трава как трава».

– Зачем вам это надо? – спросил вдруг Делберт.

– Начну новую книгу с описания вот такого луга.

Мальчик сощурился и присмотрелся ко мне внимательнее, чем к травинкам, будто отыскивал на моем лице клеймо «врун».

– Мистер Риденс говорит, что это несовременно. И вообще надо поменьше описаний в книгу наталкивать, а то редактор ее забракует.

– Необязательно.

– Он говорит, все редакторы – кретины.

– А я говорю, среди них есть прекрасные люди. Делберт нагнулся к очередной травинке, сорвал под корень длинный стебелек с миниатюрной раскидистой метелочкой на конце, повертел его в руке и сунул в рот.

– Кто из вас лучший писатель: вы или мистер Риденс?

Чудненький вопрос! Скажи «я», получишь презрительный взгляд: «Хвастун ты, дядя». Скажи «он» – взгляд окажется в лучшем случае снисходительным: «Я так и думал, что ты бездарь». Захотелось в свою очередь спросить: «Кого из родителей ты больше любишь?» Хотя, если вспомнить поведение мистера Энсона, ответ станет ясен заранее.

– Мы работаем в разных жанрах, – сказал я после паузы.

Делберт задумчиво жевал травинку. Экологически чистый заменитель жвачки. И уж точно без сахара.

– А можно писать о том, что чувствуешь?

Я рассмеялся. Неплохая тема для диспута в литературном клубе, который закончится общим возмущением по поводу потока дешевых книжонок, заполонивших рынок. Но Делберт принял мой смех на свой счет и покраснел.

– Я знаю, что вообще можно, – выпалил он. – Я хотел спросить, можно так писать сейчас! Или сразу скажут, что это несовременно?

– Если повезет с редактором, не скажут. А что, ты пишешь?

Он покраснел еще сильнее. Достаточный ответ. Я подростком тоже стеснялся своей «писанины». Мои творения, кстати, тогда никому не нравились, кроме Билли Родвэя.

– Можешь для начала показать то, что написал, учителю литературы, когда вернешься в школу после каникул, – сказал я. – Я в свое время так сделал, и он мне здорово помог.

– Мистер Риденс согласился посмотреть мои рассказы, – ответил Делберт. – Когда только приехал.

Он прикусил травинку и продолжил, не разжимая зубов:

– Он сказал, что я пишу ерунду. Корчу из себя этого… Сэлинджера, только так, как он, писать все равно не смогу. А мистер Риденс ведь лучше разбирается, чем школьный учитель, правда?

– Мистера Риденса иногда заносит, – честно признался я. – Но если он вспомнил Сэлинджера, значит, что-то хорошее в твоих рассказах точно есть.

Мальчишка усмехнулся, со свистом выпустив воздух сквозь зубы.

– А что этот тип пишет?

Лекция по народной ботанике была закончена. Я оказался на кафедре и начал обзор великих писателей, стараясь вспомнить, как это делали университетские профессора. Перескочил с Сэлинджера на Мел-вилла, упомянул Маркеса и Борхеса, потом добрался до Джеймса Джойса, не упустил ни Шоу, ни Стейнбека и приплел еще два десятка гениев из разных эпох. Делберт вряд ли понимал все, но слушал внимательно.

– А что вы пишете? – спросил он наконец. Приятно, когда, попав под ливень из громких имен, человек интересуется лично тобой. Чувствуешь собственную значимость. «Влияние Уолтера Хиллбери и Франца Кафки на развитие западной культуры» – чем не тема для докторской диссертации?

– Исповедальную прозу, – ответил я, не сдержав улыбки. – Книги о том, как человек поднимает бунт против общества, а потом все у него летит псу под хвост и он старается искупить свои грехи. Или то, что считает грехами. Понимаешь?

– Это любой поймет.

Комплимент? Или упрек в излишнем примитивизме? Я предпочел сменить тему:

– Тогда сделай так, чтобы я тоже кое-что понял. Два часа вокруг деревни бродим и хоть бы где-то мотор затарахтел. Сколько у вас тракторов? Один, и тракторист заболел?

– А что ему сейчас делать? – удивился Делберт. – Просто кататься?

– Я думал, в деревнях тракторы круглый год работают.

Губы мальчишки дернулись, но тактичности в нем было больше, чем во мне, и смеха я не услышал. Правда, Делберт чересчур торопливо нагнулся за очередным стебельком.

– Вот смотрите, эти колоски называются «молодые кобылки».

На мой взгляд, «молодые кобылки» были точно такими же, как «лисьи усики», которые он показывал мне часом раньше. Наверное, научное название у этих трав почти одинаковое. Вроде «колос обыкновенный» и «колос полевой».

– А кроме тракторов еще какая-нибудь техника здесь есть?

– Комбайн, картофелекопатель, сеялка, – монотонно перечислил он. – Культиватор.

– И ничего, предназначенного для вытаскивания камней с поля?

Я рассчитывал, что шутка вызовет улыбку, но мальчик нахмурился.

– Уезжайте отсюда, мистер Хиллбери.

Спасибо в морду не врезал. А я-то думал, что хотя бы лекцией заслужил право остаться! Но спросить, обязательно ли сдавать экзамен по сельскохозяйственной технике, чтобы жить в Моухее, не успел.

– Вы уже с мистером Риденсом повидались, – глядя в землю, продолжал Делберт. – Что вам еще тут делать? А в Калифорнии знакомые ждут и… и вообще.

– У меня отпуск. От «вообще» и от частностей, – сообщил я его затылку. – Тебе что, мое присутствие неприятно?

Он пожал плечами и побрел вперед. Да уж, недооценил я тактичность этого мальчишки. Готовый, блин, дипломат… для развязывания третьей мировой.

Я оглянулся: на холме примерно в миле от нас, как маяк, торчал дом Сельмы Уибли. Значит, чтобы вернуться в Моухей, понадобится минут двадцать. Решительно развернувшись, я пошел к деревне. Делберт нагнал меня минутой позже. Он снова выглядел бездомным щенком, но извиняться не собирался. И я первым сделал шаг к примирению. Третьей мировой войне не суждено разразиться, пока я жив.