Чтение онлайн

Поражала также рука, держащая кисть, – сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень.

В остальном же Фёдор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз.

Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулёзно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру.

Актёр и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Фёдор – весь в работе – рассеянно глянул на них:

– Привет, мужики! Меня ищете?

– Тебя! – многообещающе пробасил Григорий.

Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблёскивающее синее око Фёдора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова.

– Мужики! – обретя дар речи, проговорил художник. – Что это с вами?

– Он спрашивает! – загремел Григорий, но Фёдор уже ничего не слышал.

Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник заворожённо оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, чёрное небо над светлым прудом…

– Не прикидывайся! – закричал Перстков. – Твоя работа, твоя!

Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю.

– Ай, как найдено!.. – еле слышно выдохнул художник. – Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но именно так я его и видел!

– Так?! – страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык. – Вот так, да?!

Угодил в яремную ямку, закашлялся.

Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Фёдора, и тонкое чутьё художника подсказало тому, что сейчас его будут бить.

– Мужики, вы сошли с ума! – вскричал он, прячась за мольберт. – Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу?

Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит:

– …плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!..

Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ёжика.

Так что был резон в словах Сидорова, был.

– Хотя… – ошеломлённо сказал художник. – Почему, собственно, не под силу?..

– Ты что с турбазой сделал, шизофреник?.. – просипел Перстков, держась за горло.

Синее око Фёдора мистически вспыхнуло.

– Мужики, – сказал он, – есть гипотеза. – И далее с трепетом: – Что, если ви`дение мира – условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким, и только таким. Принято, понимаете? Но художник… Художник всё видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле…

Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте – мудрые вещи мужик говорит.

– …И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!..

Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом – чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Фёдор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актёр шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску.

– Да вы кто такой будете, Феденька? – бурно дыша, проговорил он. – Врубель – не повлиял! Сикейрос – не повлиял! Фёдор повлиял! Сидоров!

– А это? – Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун.

– Да здесь же ничего на месте не стоит! – К Персткову вернулся голос. – Шаг шагнёшь – всё другим делается!

– Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения – иная картина!

– Неправда!

– Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю!

– А ну, тихо вы! – дьяконски гаркнул Чуский. – Подумать дайте!..

Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто:

– Ты полагаешь, это надолго?

Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив:

– Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал…

В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились.

– Гри-ша! – приплясывая, завопил он. – Кому ты поверил? На слух-то мир – прежний! На ощупь – прежний.

Похожий на ёжика глаз встревоженно уставился с тропинки на Фёдора. Тот задумался, но лишь на секунду.

– Не всё же сразу, – резонно возразил он. – Сначала, видимо, должно приспособиться зрение…

Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака.

– …потом – слух, ну и в последнюю очередь – осяза…

– Врёшь!! – исступлённо закричал Перстков.

Он прыгнул вперёд, и его лёгкий кулачок, описав дугу, непрофессионально ударился в округлую скулу художника.

Небо шарахнулось от земли и стало насыщенно-синим. Берёзы побледнели. Линия штакетника распрямилась.

– У-у-у!.. – с ненавистью взвыл Перстков, опуская пятку на праздно лежащий посреди тропинки глаз.

В следующий миг поэт уже прыгал на одной ножке. Осязание говорило, что в босую подошву вонзился крепкий, прокалённый на солнце заволжский репей. Николай вырвал его, хотел отшвырнуть…

Репей! Это был именно репей, а никакой не глаз! Николай стремительно обернулся и увидел, что у Григория Чуского снова всего один профиль. Синие домики за оградой выстроились по ранжиру, как прежде. Чары развеялись! Колдовство кончилось!.. Или нет? Или ещё один шаг – и всё опять исказится?

Шаг… другой… третий…

– А-а-а! – демонски возопил Перстков. – Получил по морде? Ну и где он теперь, твой мир, а?!

Выражение лица Чуского непрерывно менялось, и Григорий делался похож то на левую, то на правую свою ипостась. Сидоров все ещё держался за скулу.