Чтение онлайн

Хорошо говорил старец, красиво, познавательно, интересно – так бы и слушал, не отрываясь. Однако все имеет конец – окончился и час просвещения. Отец Паисий ушел, на прощание благословив послушников, ну а те вознесли молитву да отправились обратно на задний двор – доколоть дровишки да сложить поленницы стогом. Стогом-то сложенная поленница и красива, и ветер ее не берет, и дрова лучше сохнут. Складывали не торопясь, на совесть, даже после вечерни еще пришли прибраться. Темнело, хоть и стояли ночи белые, а все ж уже не день. Разговорились. Прохор все про Паисия выспрашивал да – на всякий случай – про Анемподиста-тонника, мало ли кто где чего слышал. Про Паисия-то никто ничего особенного и не знал, а вот про тонника… Прохор ушам своим не поверил! Дескать, белявый монах про наряды какие-то говорил.

– Про наряды?! – вскинул глаза один из послушников, Василек Утри Сопли, совсем еще мальчик, дите безусое. – Ой, братцы, слыхал я, прости Господи, будто в обителях дальних такие монаси есть, что рыла себе бритвой скоблят поганым образом, а промеж собою как жена с женою живут! Рясы носят шелковые, все нарядами интересуются.

– Да-да, – подал голос другой послушник, длинный, несколько угрюмый парень, имени его Прохор не помнил. – И я слыхал, как белявый чернец про наряды выспрашивал. Тайно так, тихонько, да все по сторонам оглядывался. Меня не заметил, я за кучей навозной был. А говорил смешно, будто не русский.

– Так он и есть не русский, – качнул головой Прохор. – Карел. Будто он содомит? Ну уж, скажете тоже.

– А чего ж он тогда про наряды выспрашивал? Не, нечистое тут дело. Я с этим белявым в одной келье спать не лягу!

– И я не лягу!

– И я…

В общем, поговорили. Уж немного времени оставалось до всенощной чуть покемарить, Прохору только не до сна было. Проводил своих в братскую келью, сам выскользнул – будто бы по нужде – и к Варнаве-будильщику. Будильщик – это должность такая, не особо высокая, поутру всю братию будить. С Варнавой этим Прошка еще по прибытию уговорился, чтобы тот его в мир выпускал за малую – в «полпирога» – мзду. В общем-то, не особенно и трудно было из монастыря выйти, никто особо и не следил за послушниками – чего следить-то, коли люди сами, по доброй воле, от жизни мирской и соблазнов всех отреклися?

Оглянувшись, Прошка кивнул будильщику и, скользнув в калиточку, оказался за стенами монастыря. Позади остались ворота, сложенные из крепких бревен стены, мощные деревянные башни угрюмо зачернели за спиною. Богородичный монастырь – велика крепость, если надо – не пройдет враг, будет всей земле русской заступа, не только волею Богоматери Тихвинской, но и стенами неприступными, и тюфяками-пищалями-пушками.

– Книжник, говоришь, Паисий? – Выслушав Прохора в горнице на постоялом дворе, Иванко потер руки. – Это хорошо, что книжник, это очень хорошо. Чего еще узнал? Ну, говори, говори, вижу ведь – сказать хочешь.

– Да не знаю, – парень замялся. – Важно ли…

– Ты скажи, а уж потом решим – важно иль нет.

– Анемподиста, монаха тонного, помнишь?

– Это карела, что ль? Ну.

– Так вот, он… – Прошка понизил голос до шепота.

А в ответ услыхал лишь громкий Иванкин смех:

– Ой, Проша, ну, уморил. Что же, считаешь, Анемподист – содомит?

– А чего ж тогда про платья выспрашивал? И со мной так говорил, разлюбезно… А поначалу-то не придал виду. Но, Иван, знай – коли этот тонник ко мне приставать полезет, содомит он там или нет, ка-ак дам по сусалам – мало не покажется!

– Да уж, – Иван спрятал улыбку. – К тебе, пожалуй, пристанешь.

Выпроводив Прохора, помощник приказа дьяка разбойного, сняв сапоги, заходил по горнице, в которой в последнее время жил один, – Прохор был в монастыре, а Митька ночевал на Стретилове, в усадьбе бабки Свекачихи, к которой Иван чувствовал сильный интерес, особенно после доклада Митрия о некоем Ваське Москве – неведомо где сгинувшем «деловом человеке». Не этот ли Васька подстерегал с двумя самострелами Прохора на берегах Вяжицкого ручья? И что с трупом этого незадачливого убийцы? Унесло в Тихвинку, выбросило на берег? Эх, черт! Надо было раньше поинтересоваться утопленниками. Ничего – пожалуй, и сейчас еще не поздно. Но пока в первую очередь – Паисий, судебный старец. Интересно, чем он так напугал московского купца Акинфия Козинца? И продолжает ли расследование дальше? Наверное, да. По крайней мере, должен. Убийство таможенного монаха – это вам не шуточки. Итак, сойтись с этим Паисием поближе. Лучше всего – на почве книжности. Как именно – придумать. С утра придет Митька, с ним и покумекать, парня не зря Умником прозвали – голова варит, аж пар идет! Господи, как хорошо, что на пути встретились эти двое – Митька и Прохор. Местные, все вокруг знают. Митька – ум, Прошка – сила. Как было бы трудно без них!

Книжная лавка купца Ерофея Остратова находилась на большом гостином дворе, сразу же за рядами суконников. Остратов, как и любой другой купец, естественно, торговал не только книгами, но и лесом, и пенькой, и воском, и многим другим товаром. А книги – это уж были так, для души. Да мало кто и покупал – товарец-то не дешевый. Гости заморские изредка брали, старосты – пыль в глаза пускать, – ну и монастырские, из высшей братии, уж те частенько наведывались, как, к примеру, отец Паисий, судебный старец. Любил отче в книжицах покопаться, дед Кузема, приказчик остратовский, ему завсегда рад был. Вот и сегодня с утра ждал старца Кузема, уж все глаза проглядел – давненько не захаживал отец Паисий. Да и сегодня что-то не было. Зато другие были. Один – высокий красивый юноша в зеленом бархатном полукафтанье давно уже рассматривал все подряд книжицы, вопросы дельные задавал, книжника издалека видать, то деду Куземе зело приятственно было. Второй посетитель оказался немцем – длинный, худой, белоголовый – судя по засаленному платью, из простых – кормщик или приказчик. Говорил по-русски смешно, но правильно – видать, из свейской немчуры парень. Первый-то посетитель, вьюнош кареглазый, вскорости и ушел, а этот, вишь, остался, огляделся да принялся про книгу какую-то выспрашивать.

– Так что за книга-то? – выпытывал дед Кузема. – Евангелие, Месяцеслов аль светская какая книжица?

– Светская, так, – закивал свей. – Авантюра. Рабле, Франсуа Рабле – «Пантагрюэль».

– Хм, – дед пожал плечами. – Пантягрюель какой-то. Не, не бывало такой книжицы.

– А купить, купить? – Свей пощелкал пальцами. – Никакой отрок не продавал?

– Отрок? – удивился торговец. – Да нет, не бывало такого. А книжица-то чудна! Чай, не русская?

– Француз автор. Вот что, дед… – Посетитель снова осмотрелся, как будто лавка была полна людей. – Нельзя ли вызнать хоть что-нибудь про эту книжицу? Очень уж она хозяину моему нужна, за деньгами б не постоял.

Кузема солидно кивнул:

– Поспрошаю… Книгочеев на посаде не так уж и много.

– Вот-вот, и я про то говорю! – обрадовался свей. – Может быть, и есть у кого эта книга. Запомнил автора? Рабле, Франсуа Рабле.

– Да запомнил, чего уж, – дед усмехнулся в бороду. – Чего не запомнить? Рабле – хранцузский немец.

– Ну, хорошо. – Посетитель достал из кошеля деньгу, протянул деду. – Это тебе задаток. А я наведаюсь дня через три.

Едва странный посетитель ушел, как в лавке наконец появился давно ожидаемый отец Паисий.

– Ой, слава Господу, отче! – не скрывая радости, бросился к нему дед Кузема. – Давненько не захаживал, святой отец. Я уж, грешным делом, подумывал – не случилось ли чего? Вот, новое Евангелие имеется, могилевской печати, с картинками, а из латынных книг – сам смотри, отче, я ведь поганых наречий не ведаю.

– Не стоит хулить чужое, Кузема, – попенял монах. – Латынцы, бывает, и неплохие книжицы пишут. Давай-ка, показывай свои закрома!

Кузема и рад стараться. Про просьбу недавнего свея тоже не забыл – уплачено! – исподволь осведомился насчет Рабле.

– Рабле? – удивился Паисий. – Нет, о такой книжке не слыхивал.

Ну, не слыхивал так не слыхивал, дед пожал плечами. Отобрав для монастыря пару книжиц, Паисий расплатился серебром и, выйдя из лавки, подозвал служку. Тот и протянул уже было за покупками руки… Да вдруг из-под суконного рядка, словно черт, выскочил шпынь – хвать книжицу, и бежать со всех ног, только пятки засверкали.

Паисий на миг дар речи потерял от такой наглости – не кого-нибудь, его, судебного старца, ограбили! Да как нахально-то – оттого и обиднее. Ну, тати поганые, ну, подождите…