Чтение онлайн

Не случайно вспомнил арбатовский гость великого русского писателя. Именно на улицу Толстого, пересекающую улицу Чернышевского, а затем спускающуюся по склону городского холма и растворяющуюся там, внизу, в деревьях городского парка, свернули наши герои. Шпион поворотил по ней налево, к парку. Улица спускалась так круто и поворачивала так стремительно, что, дойдя до перекрёстка Толстого и Чернышевского, Голландский не обнаружил слева от себя никого. Он решил свернуть в другую сторону, пересёк босиком улицу Чернышевского, и отправился дальше направо по той части улицы Толстого, которая вела к рынку.

Тем временем Юра и Таня, свернувшие налево, спустившись по Толстого вслед за шпионом, увидели, как Борода заходит в Замок с привидениями.

Это был ещё один знаменитый брюквинский дом, построенный лет за семьдесят до описываемых нами событий. Как ни странно, к нему никакого отношения не имел культурный купец Осьмирогов: здание возводилось московским акционерным товариществом «Луч» и призвано было положить начало новой эпохе в брюквинской архитектуре.

Знаменитый архитектор Казимир Недзвецкий, специально приглашённый из Варшавы, спроектировал этот странный дом, вытянувшийся вверх над склоном холма, украшенный многочисленными лепными фигурами из входящего тогда в моду цемента и увенчанный островерхим цементным же шпилем с завитками. Не знаю, чем провинились брюквинцы перед авторитетным архитектором, но фигуры, пялящиеся со всех сторон странного дома на улицу Толстого и городской холм, были исключительно страшны: химеры с телом лягушки и головой рыбы, гибриды львов и змей, какие-то крылатые черти и один огромный голый толстый уродец на бочке, в венке из листьев и маске.

В городе дом сразу невзлюбили: о нём говорили страшные вещи — рассказывали, что раньше на этом месте было кладбище, где хоронили преступников из брюквинского острога; сообщали, будто архитектор, закончив постройку, немедленно повесился в одной из квартир последнего, шестого, этажа, который с тех пор стоит заколоченным; наконец, предрекали, что жильцов дома ждут сплошные трагедии и несчастья.

Особенно охотно эти слухи пересказывали в начале века родные и близкие культурного купца Осьмирогова.

На самом деле, тюремное кладбище было совсем в другом месте, на территории нынешнего городского парка. Архитектор Недзвецкий и не думал вешаться, он построил ещё много причудливых домов и мирно скончался в Кракове в 1938 году в возрасте восьмидесяти девяти лет. Что касается верхнего этажа, то он действительно стоял заколоченным с того же 1938 года, когда крыша Замка с привидениями дала течь. Но это вряд ли как-то было связано с действием потусторонних сил.

Впрочем, к 1974 году легенды, окружающие дом № 64 по улице Толстого, почти совершенно забылись за прочими событиями бурной брюквинской истории: остались лишь название и общая нехорошая репутация детища варшавского зодчего.

В единственный подъезд этого знаменитого дома и входил теперь бородатый шпион, следом за которым смело, ни капельки не страшась ни ужасного дома, ни шпионских штук, направился Юра Красицкий, поправивший напоследок очки и обернувшийся к Тане Петрушкиной с храброй улыбкой на бледном лице.

Между тем, Португальский Максим Максимович, проникнув наконец в свою квартиру, сидел на кухне, прислушиваясь к неутомимому человеку Гогоберидзе, вернувшемуся из ЖЭКа и теперь вставляющему новый замок в дверь квартиры № 2. Однако мысли пенсионера были заняты другим: Голландыч, старый друг, исчез куда-то — и исчез надолго. Уже три часа дня, а его всё нет. Не случилось ли чего? И ведь что самое неприятное — пока слесарь не закончит, из дому не выйти.

Португальский перечитал записанные сегодня в Жалобу строки, чтобы хоть как-нибудь отвлечься от тревоги за друга, но это не помогло. Даже изящная концовка «… запретить навсегда законодательно замки этого и подобного типов, равно как и способствующее сквознякам устройство окон и форточек» не обрадовала пенсионера. Он вышел в коридор и предложил Гамлету Вахтанговичу чаю (тот ответил: «Через минутку дело сделаем, тогда чаю попьём, уважаемый!»), поглядел неизвестно зачем в зеркало, висящее в прихожей, и решил: «Эх, делать нечего. Звоню в милицию».

Получив через полчаса из десятого отделения телефонную ориентировку на потерянного гражданина Голландского, лейтенант Савва Кукушкин выглянул из окна, выходящего прямо на улицу Толстого. За окном он с удивлением обнаружил гражданина, полностью соответствующего данным десятого отделения: в майке, пижамных штанах и с биноклем на груди. Гражданин стоял под окном и тяжело дышал. Лейтенант отложил в сторону журнал «Крокодил» и недоеденное литое антоновское яблоко, встал из-за стола и отворил окно. Гражданин Голландский отпрянул от представителя власти и заторопился куда-то прочь, из окна было видно, что он совершенно лишён обуви. Савва тут же догадался: порвались вьетнамки.

— Марат Маратович! Товарищ Голландский! — окликнул пропавшего пенсионера милиционер. — Порвались, что ли, вьетнамки?

Пенсионер-бухгалтер замер, не оборачиваясь, а лейтенант неспешно продолжил:

— Дрянь обувь, в смысле — для улицы, хоть и братская страна, конечно. Да вы не беспокойтесь, мы сейчас мотоцикл раскочегарим и вас доставим в лучшем виде. На Брынский проспект. Дом пятнадцать, квартира два, — уточнил он, сверившись с ориентировкой.

Вот мчится мотоцикл с коляской по улицам старого Брюквина.

Веселится молодой водитель: ещё ярко светит солнце, по улицам ходят незнакомые пока девушки, бегут с рынка за собакой какие-то люди в халатах продавцов, набухают на каштанах колючие шары, из открытых окон пахнет вареньем, на спуске ветер свищет в лицо, громыхает трамвай, на мосту Раевского тянет тиной с реки, на улице Матроса Коваля в универмаге «Левобережный» — школьная ярмарка, Брынский проспект ложится под колёса свежим пахучим асфальтом.

Но невесел пожилой ездок в коляске: он сердито вертится по сторонам, пытаясь кого-то разглядеть на брюквинских улицах, но не видит ничего интересного, он скорбно вздыхает, поднимая седые брови, он решительно отворачивается направо, когда из мотоцикла становится виден лодочный причал, он укоризненно смотрит в мутные воды Брюквы и погружается в свои печальные мысли, не замечая ни спешащих с ярмарки с родителями будущих первоклассников, поминутно останавливающихся потрогать новый ранец, ни нового асфальта на широком Брынском проспекте.

Сворачивает направо и останавливается наконец во дворе мотоцикл. Бравый лейтенант Савва Кукушкин на прощание отдаёт честь и трогает свою машину с места.

Хмурый пенсионер Голландский, брезгливо глядя на свои босые, уставшие и покрытые грязью ноги, понуро бредёт в первый подъезд. Он поднимается на первый этаж, звонит во вторую квартиру и, поклонившись на кухне слесарю Гогоберидзе, закончившему работу и теперь приступившему к чаю, обращается к другу своему, Максиму Максимовичу Португальскому: