Чтение онлайн

В то же время уже во второй половине 1941 г. значительное место в германской политике заняло противодействие украинскому национализму, который, по мнению нацистских властей, стал представлять опасность для интересов Рейха (особенно, после попытки провозглашения ОУН независимости Украины в конце июня 1941 г.). Германские органы пропаганды поставили задачу внушить украинцам, что националисты «способствуют Сталину, умышленно или неумышленно», и поэтому каждый украинец должен был «отвергать все преждевременные планы» по установлению независимости Украины и только лишь «работать на восстановление разрушенной страны»{542}.

В рамках борьбы с национализмом масштабность использования украинского национального аспекта в пропаганде была уменьшена — в том числе прекратилось муссирование идеи «соборной» Украины, чествование С.В. Петлюры, М. Хвылевого и др. Существенно был усилен «прогерманский» фактор — так, новая «интерпретация» истории Украины не только акцентировала «вражду с Россией», но и «глубокие» корни украинско-немецкой «дружбы» и «культурных связей». Все большее место стала занимать пропаганда немецкой культуры и немецких порядков{543}.

В то же время нацистские власти спекулировали на идее создания «самостоятельного украинского государства под главенством Германии». Они использовали в пропаганде сведения о якобы сформированных в составе вермахта «украинских корпусах, дивизиях и армиях», которые вели боевые действия «против русских и большевиков»{544}. Относительно конкретной судьбы Украины, германские власти сообщили, что Гитлер даст окончательный ответ на вопрос о «географической и государственной форме… Украины» только «после окончания войны». Такие же уклончивые обещания были даны и о развитии украинской культуры и образования. В июне 1942 г. руководство РК «Украина» заявило, что «создание предпосылок для восстановления украинской культуры не являлось ближайшей целью борьбы наших солдат», так как «сейчас важно в первую очередь создать объединенными усилиями предпосылки для победы в области питания и хозяйства»{545}.

Германские власти в своих целях проводили разобщение «восточных» и «западных» украинцев (особенно учитывая тот факт, что Галиция вошла в состав Генерал-губернаторства, а не РК «Украина»). План работы пропагандистов СД, утвержденный 29 марта 1942 г., предписывал внушать галичанам, что они «очень сильно приобрели от западноевропейской культуры и ведут себя благороднее и лучше, чем их собратья с Восточной Украины, которые оставались некультурными и нецивилизованными под царским кнутом и интеллектуальной поверхностностью коммунизма»{546}. В Галиции была начата «германизация». Хотя здесь были открыты украинская торговая и педагогическая школы{547}, а также медицинские курсы, эти учебные заведения были предназначены лишь для самых способных детей, которые подлежали первоочередной «германизации» — в дальнейшем их направляли на учебу в германские университеты. В самой Галиции университетов не было. Не шла здесь речь и о развитии украинской культуры{548}. Очевидно, для противодействия украинскому национальному фактору, на Западной Украине разжигалась украинско-польская вражда{549}.

Единственный эксперимент по созданию временной самоуправляемой украинской администрации был осуществлен на территории округи г. Олевск Житомирской обл., где власть на себя принял деятель украинского националистического движения Т.Д. Боровец, взявший псевдоним «Тарас Бульба». С разрешения командования вермахта он создал местную легковооруженную милицию под названием «Полесская сечь — Украинская повстанческая армия». Вместе с нацистскими карателями «бульбовцы» боролись против советских партизан и небольших красноармейских подразделений, оставшихся в лесах после отхода советских войск. Однако осенью 1941 г. оккупанты решили установить на территории, контролируемой «Полесской сечью», свою гражданскую администрацию. Они приказали Т.Д. Боровцу распустить «Полесскую сечь» и все местные органы власти{550}. В ответ он ушел в лес с отрядом в 100 чел.{551} и начал партизанскую борьбу как против германских оккупантов, так и против советских партизан{552} и, по некоторым данным, даже заключал перемирие с советскими партизанами{553}. К концу 1942 г. отряды «бульбовцев» насчитывали до 5 тыс. человек{554}.

Политика в отношении белорусского народа имела своей основной задачей разжечь русофобию и «оторвать» белорусов от русских. С этой целью пропагандировалась особая «белорутенская» [31] идентичность, белорусы были переименованы в «белорутенов», а Белоруссия — в «Белорутению». Германская пропаганда стремилась доказать белорусам, что их враги — это русские, а также поляки и евреи. В опубликованной в июле 1942 г. в журнале «Nationalsozialistische Parteikorrespondenz» статье генерального комиссара Белоруссии В. Кубе под названием «Белорутены» (она же была напечатана в № 4–1 журнала «Белорусская школа» за 1942 г. под названием «Белорусы — не русские» {555} ) говорилось, что «в ходе истории белорутенский народ вместе с украинцами стал объектом беспощадной политики русификации, так что в конце концов поверил сам в то, что духовно является отделенной частью “великого” русского “брата”» {556} . Преподавание истории в школах оккупированной Белоруссии должно было «продемонстрировать… отсутствие единой тенденции в развитии Белоруссии и России». Культивирование белорусского языка также было направлено на противодействие «русскому влиянию». Нацистская пропаганда подчеркивала, что «во времена советского владычества были приняты все меры к искоренению белорусского языка». Германские власти запретили в Белоруссии употребление русского языка, а также пытались перевести белорусский язык на латиницу {557} .

Широко использовались в пропаганде в Белоруссии антисоветский и «прогерманский» факторы. Особо критиковались советская национальная политика, «пролетарский интернационализм» и доказывалось, что «общечеловеческая культура достигается только через культуру национальную». Белорусам внушали, что они — арийцы, «славянские немцы», название «Русь» происходит от старонемецкого слова «ротсман» («гребец», «морской человек»), а «Белая Русь» — это «свободная Русь, независимая, не порабощенная татарами» (в отличие от «Москвы»){558}. Германская пропаганда утверждала, что «белорутены в течение более чем тысячелетия получили порцию здоровой нордической крови». Генеральный комиссар В. Кубе доказывал белорусам, что «Москва — это смерть народов, Германия — это европейская жизнь и европейская свобода»{559}.

На оккупированной территории Белоруссии организация центрального «самоуправления» на первом этапе войны была отложена, так как, по мнению германских властей, которое исходило еще из довоенных представлений нацистов о белорусах, только «немногие белорусы оказались пригодны для сотрудничества». Попытки вернувшихся в Белоруссию политэмигрантов добиться от германской администрации самоопределения ни к чему не привели. В октябре 1941 г. оккупанты создали «Белорусскую народную самопомощь» — организацию из местного населения, которая занималась вопросами просвещения, благотворительности и пр., а также способствовала борьбе с партизанами{560}. По решению А. Розенберга, «Самопомощь» была призвана стать «единственной признанной белорутенской молодежной организацией». В. Кубе обыграл создание такого чисто формального и подконтрольного органа как то, что германские власти «не предлагают белорутенам парламентское фиглярство и демократическое шутовство»{561} (фактически это был завуалированный отказ в реализации политических прав). В Вильнюсе был создан «Белорусский национальный комитет» под руководством ксендза А. Станкевича, который подбирал кадры для белорусских школ и распространял пропагандистские издания{562}.

Политика оккупационных властей в Восточной и Западной Белоруссии проводилась по-разному. В западной части региона она была более осторожной — скот у крестьян не был реквизирован, население не подвергалось депортации или мобилизации, натуральный налог собирался через местных полицейских. В то же время здесь разжигалась национальная рознь между белорусским, польским и литовским населением{563}. В Восточной Белоруссии политика была намного более жесткой, ввиду сопротивления, которое развернулось с первых недель войны, — здесь проводились карательные акции, уничтожение мирного населения, сжигание деревень и т.д.

К польскому населению оккупированной территории СССР германские власти проявили относительно лояльное отношение. Руководитель РСХА Р. Гейдрих 1 июля 1941 г. издал приказ, в котором выражал уверенность в том, что «поляки… будут проявлять себя… антикоммунистически… и антисемитски», и поэтому указывал «настроенных таким образом поляков» использовать «в качестве инициативного элемента… как при погромах, так и в качестве осведомителей»{564}. В свою очередь, германская пропаганда настраивала поляков в антисоветском, русофобском и антисемитском духе{565}.

Действительно, оккупационные власти были вынуждены опереться на «польский элемент» — в частности, в Белоруссии, где констатировалось «отсутствие белорусских специалистов». Вплоть до весны 1942 г. нацисты предпочитали назначать бургомистрами, волостными старостами и солтысами [32] поляков. Доля поляков в полицейских формированиях в Белоруссии составляла не менее 10% {566} . Однако затем отношение к польскому населению было пересмотрено — во-первых, ввиду того, что поляки всецело подчеркивали свою национальную идентичность — в том числе «отказывались говорить иначе, чем по-польски». Во-вторых, германские власти отмечали, что назначение поляков на административные и полицейские должности «оскорбляет» представителей коренных народов. Поэтому было приказано «постепенно удалять поляков с руководящих и привилегированных постов и заменять их украинцами или русскими», отдавая «предпочтение украинцам» {567} .