Чтение онлайн

Ракитский, выдерживая «горизонт», хотя и смотрел только вперёд на черную полоску кустов на противоположном берегу, но нутром будто видел несколько сантиметров зазора между хвостовым винтом и льдиной. А так же лыжи вертолёта в чёрной полынье, которые то спереди, то сзади выныривали и вновь погружались в воду. Может, от лёгкого дуновения ветра, а может, от дыхания Кононова.

— Я держу его, — услышал, наконец, Ракитский долгожданную фразу.

— Хорошо, держи крепче, я взлетаю, — и медленно, без рывков, приподнял вертолет на высоту не более метра и, едва двигаясь надо льдом, повёл его в сторону берега.

Секунды на «выбег» несущего винта после выключения мотора тянулись вечностью.

Ракитский не мог сразу же броситься Кононову на помощь. Ему надо было выключить мотор вертолета и остановить после «выбега» несущий винт, а на это требовалось драгоценное время. Кто знает, есть ли оно теперь, или судьба уже отсчитала последние секунды жизни ребенка?

Ракитский с надеждой посмотрел в сторону рыбаков, может, кто из них придет на помощь. Но ни один рыбак не только не спешил к ним, но никто даже головы не повернул в сторону вертолёта.

Наконец, скорость вращения несущего винта замедлилась настолько, что можно было, заставляя себя не спешить, плавно потянуть за цепочку тормоза и застопорить винт.

— В дом, в дом, — повторял Кононов, пока Ракитский разжимал по очереди схваченные судорогой его пальцы.

Опухшее лицо мальчика было синим, по синим опухшим фалангам пальцев можно было догадаться, что мальчик, в отчаянной борьбе за жизнь, барахтался в полынье, разбивая их об лёд.

Взявшись за ноги, они подняли мальчика и принялись трясти его, пытаясь вылить из его лёгких хоть немного воды.

— Пять качков, пять качков! — приговаривал Кононов, разводя и сводя руки мальчика в искусственном дыхании.

— Давай ещё воду попробуем слить! — и они вновь брали мальчика за ноги, поднимали над полом и трясли, убирая капля за каплей воду из его лёгких.

— Ещё пять качков, дышим ему в рот, когда разводим руки.

— Сливаем воду!

Надежды нет. Но мысль «А вдруг получится?» заставляла их вновь и вновь поднимать мальчика за ноги и трясти, выливая из его лёгких теперь уже последнюю воду.

— Пять качков! Смотри, вроде бы щёчки розовеют? Ещё пять качков!

Ухо к груди мальчика:

— Дима, вроде бы, оно бьётся! Ещё пять качков!

И… по лицу мальчика тенью промелькнул едва уловимый трепет, он, будто пытаясь сбросить неведомую тяжесть, покачал головой из стороны в сторону и сделал первый вздох.

Врач скорой помощи, приехавшей к Славке через полчаса, набрал в шприц лекарства из ампулы и, подняв его иглой вверх, пустил, изгоняя воздух, струйку жидкости. Кожа над вздувшейся, почти черной веной локтевого сустава, просела, выдерживая некоторое время давление шприца, потом поддалась, впустив в себя иглу с живительной влагой лекарства.

— Сколько времени мальчишка был в воде? — спросил врач.

— Если верить тому, что говорят рыбаки, то не менее, — Ракитский взглянул на часы, — двух часов.

— Удивительный случай, — задумчиво произнёс врач. — Его тело охлаждалось в воде примерно до 29 градусов, будто по научной методике в лаборатории, оснащённой самой передовой аппаратурой.

Кононов смотрел на Волгу, подёрнутую таким тонким и ненадёжным ледком, на вертолёт, умиротворённо покачивающий лопастями несущего винта, на полузатопленную колокольню Никольского храма.

«Конечно, — думал он. — Всё правильно. Наука — есть наука. А как насчет того, что вертолёт прилетел именно в день, когда малыш нырнул в полынью? Почему температура воды и воздуха совпала с теми, что требуются по науке? Почему Ракитского потянуло посмотреть на улов рыбаков и как он, совершенно случайно, услышал об утопленнике? Почему Волга позволила им вытащить мальчишку, не наказав их за прегрешения предыдущих поколений, немыми свидетелями которых стоят по берегам поруганные храмы?

— И всё-таки она святая! — воскликнул Кононов.

— Кто? — недоуменно поинтересовался врач.

— Вода в Волге, — сказал Кононов. — Святая вода!

Баженов стоял в самом начале небольшой каменистой и пологой площадки, созданной на склоне горы капризом природы ещё в те времена, когда силами остывающей Земли вздыбливались Кавказские горы.

Позади его резко начиналась и круто уходила вверх заснеженная вершина с вертикальным пунктиром опор третьего яруса подъёмника. Подъёмник из-за отсутствия желающих подняться на вершину пока ещё не работал. Но сюда, на площадку, прямо к небольшому ангару, где дельтапланеристам разрешили оставлять на ночь свои такие простые на взгляд непосвящённых летательные аппараты, второй ярус подъемника периодически высаживал редких отдыхающих.

Баженов, нагруженный привычной тяжестью дельтаплана, перед тем, как разбежаться и броситься с горы, каждый раз, будто перед прыжком в неизведанный омут, мысленно проигрывал свои действия на случай неожиданного, нового, не встречавшегося ранее, сюрприза, который сейчас подарит ему гора.

Он умеет пилотировать самолёт и вертолёт. В большей степени его привлекают полеты на планёрах, во время которых из-за отсутствия мотора нужно научиться по рельефу местности, по расположению и чередованию на ней лесов, полей, озёр, или, отыскав взором парящих птиц-хищников, находить восходящие потоки, перелетать, преодолевая маршрут, от одного потока к другому, чтобы вновь набрать высоту. И, выполняя восходящую спираль, чувствовать, как упруго «дышит» ручка управления, передавая от рулей малейшие колебания обтекающего их воздуха.

Во всех случаях, уходя в полёт на планёре, самолёте или вертолёте, или выполняя посадку, вы переходите от земной тверди в воздушную газообразную среду А твердь и газ такие разные.

Это пилоты современных лайнеров фактически уже не лётчики, а операторы, потому что их задача ввести в бортовой компьютер необходимые данные, а оборудование самолётов и аэродромов само осуществит посадку.

Пилотам же спортивных самолётов или маленьких частных машин приходится выполнять посадку «вручную». То есть, научиться управлять машиной, предвидя неожиданности, возникающие на стыке двух сред. Это и свежий «боковичок», и неожиданные порывы ветра из-за какого-нибудь лесочка, на опушке которого расположился аэродром, и внезапный поток нисходящего холодного воздуха. Это и необъяснимо неодинаковое поведение машин разных конструкций, несмотря на то, что все они выполнены по классической схеме — имеют фюзеляж, крыло и хвостовое оперение. Поэтому, возвращаясь домой после полётов в толчее снующих справа и слева автомобилей, вы будете чувствовать, будто познали, победив воздушную стихию, нечто такое, чего не познали окружающие вас люди.

Но пространство, ограниченное бортами кабины, приборной доской, остеклением, отделяет от непосредственного контакта с природой. И хотя, к примеру, полёт на планёре полностью зависит от явлений природы, всё равно он не приносит такой полноты ощущений, такого чувства единения с природой, синтезированного с зависимостью от непредсказуемых явлений, как полёт на дельтаплане. Кроме сказанного, полет на дельтаплане настолько сопряжён с реальным риском из-за малейшей ошибки в пилотировании, что чувство удовлетворения и победы после возвращения на грешную землю, и обострённое ощущение ценности жизни в несравненно большей степени, чем после полётов на летательных аппаратах иных типов, будет переполнять вас.