Чтение онлайн

Вино на короткое время оживляет кровь, мне становится теплее.

— Уильям пошел в ванную и заглянул в туалетный шкафчик, где нашел пузырек с таблетками и больничной этикеткой. Это был фенциклидин. Пузырек стоял там все время. Уильям сказал, что некоторые наркотические препараты запрещено продавать на улице, однако закон разрешает врачам выписывать их пациентам в лечебных целях.

— На этикетке значилось имя врача, выписавшего рецепт?

— Нет, но Уильям сказал, что полиция без труда вычислит доктора Николса по больничному реестру лекарств. Мне стало стыдно. Идиотка, я даже не подумала, что наркотик может находиться на виду, преспокойно стоять на полке. Он ведь был там все это время.

Извини, я начинаю повторяться. Мне все труднее соображать.

— А потом? — спрашивает мистер Райт.

Мой рассказ почти закончен. Собрав последние силы, я продолжаю:

— Мы вышли из квартиры вместе. Накануне Уильям пристегнул свой велосипед цепью к ограде на другой стороне улицы, однако теперь не обнаружил его на прежнем месте. Велосипед украли, оставили только цепь. Уильям взял ее с собой и еще пошутил, что раз мы идем в полицию, то заодно можем заявить и о краже велосипеда.

Мы решили не ползти через пробки на такси, а пройти пешком через Гайд-парк. Завидев перед воротами парка цветочный киоск, Уильям предложил принести цветы к месту твоей гибели и направился к цветочнице.

Пока он выбирал букет, я отправила сообщение для Каси, всего два слова: odcisk palca. Она поймет, что я наконец оставила свой «отпечаток пальца», знак любви.

Вернулся Уильям с двумя букетиками нарциссов.

— Ты говорила, это любимые цветы Тесс. Желтый пигмент в нарциссах помогает спасать зрение детишкам.

Я была удивлена и растрогана, тем что он запомнил эти слова.

Уильям обнял меня, мы вошли в парк. Я словно бы слышала, как ты поддразниваешь меня. Ну да, я страшная лицемерка. Понимаешь, я знала, что отношения с Уильямом не продлятся долго, что он не уйдет от жены. В то же время я сознавала, что это не сломает мне жизнь. Я испытывала не гордость, но облегчение. Наконец-то я освободилась от прежней себя — от той, которой уже не была и не хотела быть. В душе у меня пробились тоненькие ростки надежды, и я дала себе слово, что позволю им расти дальше. Выяснив обстоятельства твоей смерти, я получила право посмотреть вперед и даже осмелилась представить свое будущее — будущее без тебя. Два месяца назад в этом самом парке я сидела на снегу и оплакивала гибель младшей сестры среди голых, безжизненных деревьев, а сегодня здесь царят смех, веселье, пикники, шумные игры и буйство зелени. То же место, но пейзаж совершенно иной.

Возле туалета я сняла с нарциссов целлофановую обертку, чтобы они выглядели как с домашней клумбы, и положила цветы у двери. Внезапно у меня в голове что-то щелкнуло, и память непрошено подала мне знак — точнее, указала на пробел.

— Я ведь не говорила тебе о нарциссах и о том, почему Тесс любила желтый цвет.

— Разумеется, говорила. Поэтому я их и выбрал.

— Нет. Я рассказывала об этом только Эмиасу и маме.

По большому счету я вообще почти ничего не рассказывала Уильяму о тебе, да и о себе тоже.

— Должно быть, ты узнал это от самой Тесс.

Зажав букет в руке, Уильям шагнул ко мне.

— Послушай, Би…

Я попятилась.

— Не смей называть меня Би!

Он приблизился и грубо втолкнул меня внутрь туалета.

— Он закрыл дверь и приставил мне к горлу нож.

Мой голос срывается от прилива адреналина. Да, Уильям разыграл звонок инспектору Хейнзу. Наверное, насмотрелся «мыльных опер» — в больничных палатах их крутят с утра до вечера, я помню это еще со времен болезни Лео. Возможно, Уильям почувствовал себя загнанным в угол, а может быть, я просто слишком увлеклась и ничего вокруг не замечала. Мистер Райт, как всегда, воздерживается от комментариев по поводу моей вопиющей легковерности.

Подростки бросили игру в софтбол и на всю громкость включили музыку. Клерков, отдыхающих в обеденный перерыв, сменили матери с детьми трех — пяти лет. Малышня пищит тонкими, едва сформировавшимися голосами, радостные визги моментально сменяются обиженным ревом и наоборот.

Пусть дети кричат сильнее и смеются звонче, пусть гремит музыка, а в парке соберется как можно больше народу, чтобы на скамейках не осталось ни одного свободного места. Пусть солнце светит ярко-ярко.

Он закрыл дверь туалета и примотал ручку цепью от велосипеда. Кстати, никакого велосипеда и не было. Солнечные лучи едва просачивались через узкие окошки в верхней части полуобвалившейся постройки. Грязные стекла делали свет мутным, больным, превращая его в полумрак кошмарного видения. Толстые кирпичи, пропитанные сыростью, заглушали звуки, доносящиеся извне, — детский смех и плач, музыку из динамиков проигрывателя. Поразительно, насколько тот день был схож с сегодняшним, который мы проводим на лужайке с мистером Райтом, хотя, может быть, в парке каждый день слышатся примерно одни и те же звуки. Запертая в холодном, безжалостном помещении, я, как и сейчас, страстно желала, чтобы дети шумели громче, а музыка играла на всю мощь. На что я рассчитывала? На то, что они услышат мои крики, раз я слышу их смех? Увы, нет. Если бы я только открыла рот, убийца заставил бы меня замолчать при помощи ножа. Значит, на пороге смерти я всего лишь искала утешения в звуках жизни.

— Это ты убил ее, да? — спросила я.

Веди я себя похитрее, можно было бы дать ему лазейку — например, притвориться, будто я испугалась изнасилования в какой-нибудь особо жестокой, садистской форме, — но как только с моих уст слетело обвинение, призрачные шансы выйти отсюда рассеялись окончательно. Впрочем, Уильям не собирался оставлять меня в живых, что бы я ни говорила. В моей голове вихрем проносились популярные советы насчет того, как поладить с похитителем. (Откуда, скажи на милость, они взялись? И с какой стати кто-то решил, что подобные советы пригодятся широкому кругу населения?) Как ни странно, я их запомнила, но принести пользу мне они не могли, так как похитителем оказался мой любовник, и все пути к отступлению были отрезаны.

— Я не виноват, что Тесс умерла.

На миг мне показалось, что это правда, что я неправильно поняла Уильяма и все обернется именно так, как я полагала, — мы пойдем в полицию и доктора Николса арестуют. Однако самообман — слабая штука, когда на другой чаше весов нож и дверная ручка, примотанная цепью.

— Я не хотел, чтобы так вышло, не планировал убийства. В конце концов, я врач. Ты хоть представляешь, каково мне? Я живу точно в аду.

— Так отпусти меня, прошу тебя.

Он молчал. От страха моя кожа покрылась сотнями тысяч мурашек; сотни тысяч крохотных волосков приподнялись, встав на бесполезную защиту.

— Лечащим врачом Тесс был ты?

Я отчаянно пыталась разговорить Уильяма, не надеясь, что кто-то придет и спасет меня, но ради того, чтобы хоть ненадолго продлить собственную жизнь, пускай даже в этом омерзительном туалете, даже рядом с убийцей. А еще я должна была знать правду.

— Да. Наблюдал ее во время беременности.

Ты никогда не упоминала фамилии врача, говорила просто «доктор», а я, поглощенная своими многочисленными заботами, не интересовалась.

— У нас сложились хорошие отношения, мы даже подружились. Я всегда относился к Тесс по-доброму.

— И роды принимал тоже ты?

— Да.

Я вспомнила человека в маске на твоих полотнах-кошмарах — зловещую черную тень, нависшую над тобой.

— В тот день в парке она обрадовалась, увидев меня, — продолжал Уильям. — Улыбнулась. Я…

— Постой, но ведь Тесс боялась тебя, — перебила я.

— Не меня, а того, кто принимал роды.

— Как же она тебя не узнала? Даже если ты был в маске, тебя выдал бы голос. Если ты общался с ней всю беременность…

Уильям не ответил. Я не подозревала, что могу испытывать перед ним еще больший ужас.