Чтение онлайн

Переодевшись, Янош сидел, готовый тронуться в путь, как только гостеприимный хозяин проснётся и даст на то милостивое разрешение.

Кошут, однако, не спал. Незаметно, едва приоткрыв глаза, он следил за своим спутником.

Меж тем Янош, ободрённый мнимым сном Кошута, решился наконец достать спрятанный им в глубь кармана венгерки подарок Каталины — медовый пряник.

Чудная девушка Каталина! Она совсем замучила Яноша в последние дни: насмешничает, дразнит, чуть ли не за дурака считает! А как ласково, как заботливо снаряжала его в путь! И потом вдруг этот пряник!.. Выходит, она задумала его подарить уже давно, когда в «Журавлиные поля», в усадьбу графа, приезжал известный дебреценский кондитер Амбруш, мастер изготовлять настоящие дебреценские пряники, которые славятся по всей Венгрии. Кто может отказать Каталине, когда она просит! Вот и Амбруш не устоял, сделал по её просьбе узорный пряник с надписью глазурью: «Сердце шлёт сердцу от всего сердца!» Оно, конечно, полагается, чтобы такой пряник дарил парень своей невесте, но разве для Каталины законы писаны! Захотела — и подарила ему пряник на дорогу…

Янош вытащил пряник, убедился, что он не размок, полюбовался ещё раз на красную глазурь и сусальное золото и аккуратно спрятал в карман.

Тихонько стряхнув с колен осыпавшийся с пряника сахар, Янош со страхом заметил на себе пристальный взгляд хозяина экипажа.

Краска залила смуглые щёки и даже уши юноши.

— Не смущайся, — ласково сказал Кошут, — я заметил: пряник у тебя не простой, а свадебный… Неужто ты уже жених?

— Жених! — с гордостью ответил Янош, краснея ещё больше от своей лжи или, вернее, хвастовства.

— Поздравляю! — дружелюбно произнёс Кошут. — А знаешь, что я надумал, пока дремал? Стоит ли тебе забираться так далеко — в Рацкеве? Я помогу тебе найти работу в самом Пеште.

Янош не сразу нашёлся, что ответить. На него даже оторопь нашла. Там, на сеновале, беседуя и споря с Каталиной, он готов был утверждать, что самое лучшее для него быть опять с табуном у дяди Бартоша. Но, когда он шёл под холодным дождём, под безжалостным осенним ветром, вспоминая обо всём, что стряслось над ним и его отцом, будущее стало вырисовываться перед ним в самом неприглядном свете. Как-то примет его дядя Бартош? Сытый голодного не разумеет! Дядя Бартош богат, захочет ли иметь дело с беглым бедняком? И вдруг заманчивая возможность устроиться в Пеште — городе, в который он и не мечтал попасть! На душе у Яноша стало легко: сон это или явь, только всё идёт хорошо, и нечего зевать, если счастье само лезет в руки.

— Мне всё равно, Рацкеве ли, Пешт ли, — вымолвил он наконец. — Была бы только работа.

— Что умеешь делать? Ремесло какое знаешь?

Янош подумал, прежде чем ответил!

— Шорником могу. Сбрую чинить умею, по дереву резать.

— Резчик по дереву? — Кошут вспомнил ожерелье Каталины. Теперь он знал, кто сидел перед ним.

— Могу… — уклончиво ответил Янош. Он не решился назвать себя резчиком, хотя на своём недолгом веку вырезал немало трубок, чутор, черенков для ножей и разных безделушек.

— Грамотен? — допытывался Кошут.

— Учился. Читать умею, писать тоже.

— Будешь столяром работать.

Кошут произнёс это тоном, который позволял принять его слова как вопрос и как решение.

Но бездомный юноша видел в них единственный смысл — он получит работу.

— Благодарю вас, добрый господин! — сказал он и отвёл глаза в сторону.

Замок графа Людвига Баттиани в Броде, где нашёл себе приют крестьянский писатель, представлял собой барский дом, расположенный на высоком берегу Малой Кульпы. Небольшая, в частых извилинах река, сливаясь с Большой Кульпой почти у самого подножия замка, стремительно и шумно несёт свои воды в Саву и через её русло попадает затем в широкие просторы Дуная.

Ложе Кульпы обозначало границу между частью Австрийской империи, коренное население которой составляли немцы, и Хорватией, входившей тогда в состав венгерских земель. Поместье Баттиани раскинулось в глубокой долине, окружённой высокими горами, в стороне от больших дорог и вдали от судоходных рек. Казалось, сюда не заглянут слуги меттерниховского сыска; никогда не вздумается им взять на подозрение тех, кому открыт доступ в дом знатного графа. Кошут потому и выбрал это место для преследуемого властями Танчича. Умеренный либерал, Баттиани был в давнишней дружбе с Кошутом и во многом разделял его программу. Граф охотно уступил просьбе Кошута и оказал гостеприимство Танчичу, хотя и не сочувствовал идеям писателя.

Всем обитателям замка, кроме управляющего имением Андреа Видовича, которого Баттиани посвятил в эту маленькую тайну, Танчич был представлен как учёный Ференц Бобор. Было сказано, что приглашённый графом гость работает над книгой о естественных богатствах Венгрии.

Танчич был в этих местах не впервые. Ещё молодым человеком он исходил пешком дороги и тропинки родной страны.

Земля Хорватии всегда его манила. Рассказы о южной части Венгрии, которые он часто слышал из уст отца, хорватского крестьянина, внушали мальчику любовь к родине, и это чувство никогда не покидало Михая. Отец научил его понимать хорватскую речь, и мальчик многое запомнил из рассказов отца.

Несмотря на комфорт, предоставленный гостю в роскошном замке, Михай чувствовал себя пленником в его стенах. И только в часы прогулок, среди великолепной природы, к нему возвращалось радостное ощущение свободы и раздолья.

Трудно было сказать, какое время года больше любил Танчич, но прогулки в морозные дни доставляли ему особенное удовольствие. Холодный и сухой ветер, который в это время года дует с большой силой, не проникал сквозь его тёплый овчинный полушубок. Танчич невольно вспоминал своё детство, когда ему не раз приходилось в одной рубахе пробегать по снегу. Тёплую одежду и обувь маленький Михай получил впервые, лишь когда настала пора ходить в школу. Поэтому, когда из-за рощицы показывались заснеженные соломенные крыши низеньких хат, Михаю чудились под ними хорватские ребятишки, кидающие жребий, чтобы решить, чей черёд идти в сарай за хворостом: надо растопить остывшую печь, но никому не хочется бежать босиком по колено в снегу.

Михай остановился у избы шорника Матьяша Дунаевича и постучал в окно. Как всегда, Матьяш радушно встретил Танчича, приходившего каждый день обучать его сынишку венгерскому языку.

Увидев учителя, юный Дунаевич забился в угол.

Танчич понял нехитрый манёвр ученика и спросил, стаскивая с себя полушубок:

— Урок приготовил?

Мальчик смущённо потупил глаза и ничего не ответил.

— Что ж ты молчишь? — снова спросил Танчич.

Иожеф робко, исподлобья вскинул большие тёмные глаза на учителя, потом перевёл взгляд на дверь, куда ушёл отец с ведром месива для скота, но упорно продолжал хранить молчание.

— Ну, покажи, как ты написал письмо брату.

Иожеф оживился и заговорил:

— Миклош-то ведь сам приезжал!

— Вот оно что: брат приехал — незачем, стало быть, ему письмо посылать! Теперь всё понятно. — Михай рассмеялся. — Впредь будем с тобой составлять письма к твоей прабабушке — она-то уж не заявится сюда невзначай! Так у вас радость — старший приехал? — обратился Танчич к шорнику, вернувшемуся в избу.

— Приезжать-то приезжал, да ненадолго. Миклош мой в кавалеристах стоит в Триесте [18] , и его рота тут неподалёку в учебном походе была. Он и урвал часок, заглянул сюда повидать отца с матерью. Увидел Иожеф брата и взмолился: «Не буду урок готовить, хочу с Миклошем побыть!» Вы уж не обижайтесь, господин Бобор… Иожеф обещал потом приналечь и к следующему разу всё хорошо выучить. Ему и Миклош разъяснял: «Нам, говорит, без мадьярского языка никак нельзя. В городе, говорит, слухи ходят: налог взимать будут с тех, кто мадьярского языка не знает…» Правда это или только болтают? Как вы полагаете, господин Бобор?

— Неправда! Этого не может быть. А знаете, откуда такие мерзкие слухи идут, кому они нужны? Австрийские власти пуще всего боятся, чтобы народы, живущие в Венгрии, не испытывали друг к другу братских чувств. Меттерниховские чиновники стараются вызвать у славян ненависть к венграм. Достигают они этого просто: при помощи крупных венгерских помещиков они вводят в учреждениях славянских комитатов вместо славянского мадьярский язык. Понятно, сербы, хорваты и словаки озлобляются против мадьяр, не понимая, кому это на руку. Как же ваш Миклош всего этого не понимает? Служит он в кавалерии, в таком бойком месте, как Триест… Неужели не встречал он там людей, от которых можно уму-разуму научиться? И разве он сам да и вы никогда не задавались вопросом, зачем понадобилось хорвата отправлять в триестские казармы? Почему бы ему не служить в своей, хорватской кавалерии?