Чтение онлайн

В 1060–1070 годах, как в свое время показал А.А. Шахматов, возникла редакция киево-печерского монаха Никона. Следующая редакция (1073–1095), названная Шахматовым начальным сводом, просматривается в дошедшей до нас первой Новгородской летописи (XIII–XIV вв.). Каждая редакция носила свой характер. Начальный свод отличает публицистический тон эпохи разрастающихся междоусобиц. Около 1113 года свод был переработан другим печерским монахом — Нестором. По первым словам его рукописи: «Се повести времяньных (то есть прошедших) лет…» — свод получил свое название. Перу Нестора, видимо, принадлежат и первые русские жития Бориса и Глеба и Феодосия Печерского, которые совсем не похожи на жития греческого образца. Что же до «Повести», то Нестор вводит историю Руси во всемирный контекст, используя Библию и византийскую хронику Георгия Амартола [3] , тексты древних договоров и устные предания. Нестор, как предполагают исследователи, перерабатывает историю первых князей, укрепляет «варяжскую» версию русской государственности, определенную еще Никоном. Версию для сознания XI–XII веков отнюдь не антипатриотическую, напротив — укрепляющую единство рода Рюриковичей и первопрестольное значение Киева. До нас дошла вторая редакция «Повести» (1117) — игумена Выдубицкого монастыря Сильвестра, изложенная в Лаврентьевской летописи (1377) (по имени переписчика — монаха Лаврентия) и в более поздних сводах (Радзивиловской и Московско-академической летописях XV в.). Третья редакция, Мстислава Владимировича (1118), как полагают, представлена в Ипатьевской летописи (начало XV в.).

Читать древнерусский текст совсем не то же, что читать иностранный, в коем мы подразумеваем, как бы плохо ни знали язык, ясность и смысл. Наш родной, но ушедший куда-то в глубь веков текст мы воспринимаем иначе. Содержание улавливает любой мало-мальски смышленый читатель, но красота и величие — и не всякому специалисту видны. Художественная ценность не очевидна не потому, что она невелика и текст интересен лишь своей древностью, а потому, что она иная. В этом виновата не примитивность наших предков, а наша неадекватность. Мы адекватны — и то не всегда! — только своему мимо текущему времени.

Исследователи, говоря о древнерусской словесности, прибегали к таким терминам, как «этикетность», «исторический монументализм» и даже «космичность». Все это так, но эти эпитеты годны и для дописьмен-ной традиции: разве не космична и не монументальна та же самая «Голубиная книга»? Пожалуй, точнее можно определить особость древних текстов словом «обрядность». Ведь что такое обряд? Действие символическое, условное, имеющее мистический смысл взаимодействия с миром.

И написание книги, и чтение было обрядом в полном смысле этого слова. Это понятно по отношению к книгам богослужебным — их всуе не читали, но и всякая иная книга была Богу служебной. Любой клочок исписанной бумаги имел — и где-то в нашем подсознании до сих пор имеет — мистический смысл. Именно поэтому, когда при Тишайшем Алексее Михайловиче (и под его руководством) по Русской земле пошёл раскол, одной из главных бед оказалась правка книг.

Да и много ли их правили: там слово, здесь два? Сейчас это даже редактурой не назвали бы, разве что — корректурой. Однако в сознании русского человека посягательство на книгу было тяжким грехом, он предпочитал «гари». Те, для кого это было не так, видимо, уже обладали западноевропейским менталитетом. Россия повернула на 90 градусов: вместо «из варяг в греки» был выбран путь из татар в европейцы… Но вернемся к «Повести».

Вот как высказывался когда-то Пушкин в дискуссии о подлинности «Слова о полку»: «Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в XVIII веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? <…> Державин? <…> Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны».

Поэзия первых русских писателей, возросшая на лучших греческих и болгарских образцах, явила скрытые дотоле силы русского языка, сложившегося в устной традиции. Пройдет шесть веков, прежде чем будет найдена формула («Третий Рим») этого словесного строительства преемственности культуры. А пока… Древнейшая русская литература оказалась не примитивным подражанием, а взлетом поэзии высокой, почти недосягаемой. Не очевидно, но факт. Вчитаемся же…

Снова и снова возвращаюсь к этому вопросу. Ибо от правильного ответа зависит, куда придет Русская земля… а может быть, уже и пришла…

Русский народ — русский язык. Думается, что хотя в наши времена слово «язык» давно уже утратило древнее значение «народ», но — уверен — само тождество этих понятий справедливо и поныне. Удивительно: давно уж православные авторы отошли от идеи эволюции в дарвиновском ее смысле, однако упорно придерживаются эволюционных взглядов в вопросе происхождения языков и народов. Не лепо ли начата (для аналогии) с теории происхождения видов?

Да, действительно, внутривидовые изменения возможны и очевидны, но как происходят скачки (порой просто гигантские) между видами, отрядами, классами? Как из яйцекладущих образуются живородящие? Что все-таки раньше: курица или яйцо? Тут наука помалкивает. Однако вопрос вовсе не из области софистики, а вполне конкретный. Молчим-с. Но это полбеды, ведь даже между соседними видами, как показывает генетика (о механизмах которой Дарвин еще не знал), даже между видами стоит непреодолимая преграда в виде генетического кода. Современные биологи выдвинули теорию мутаций. С этими поправками «эволюция» выглядит более правдоподобной, но… что такое стихийная мутация? Это процесс энтропийный: разрушение какого-либо гена — рождение уродливого существа… Это печально. Это всегда регресс. А прогресс? Однако эволюция все-таки имела место. Иные православные трактуют Писание буквально, настаивая на том, что все виды Господь воспроизвел одномоментно. Это маловероятно. И на буквальности трактования не стоит задерживаться, ибо сказано: «У Господа один день как тысяча лет и тысяча лет как один день». И, как давненько еще заметил Алексей Константинович, «как творил Создатель, что имел Он боле кстати…» — знать не можем.

И все же эволюция шла скачкообразно и мутациями назвать ее развитие затруднительно, так как в целом она процесс творческий, не энтропийный. Вот в чем дело.

Эволюция — это не случайное видоизменение генных кодов, а их направленное изменение — то есть Божий Промысл. Мы не знаем, что это за механизм, но догадываемся о его существовании, наблюдая, как из одной клетки творится живое существо… Пора бы догадаться и о более глобальном «механизме», сотворившем все живое. Так и во всем остальном: в созидании планет и галактик, в творении материи от водорода до тяжелых элементов, замыкающих таблицу Менделеева. Везде процессы антиэнтропийные, требующие притока энергии извне, требующие направленного воздействия. Откуда?

Из инобытия. Из «прежде всех век» нетварного мира логосов. Другого научного объяснения видимого бытия нет. Детерминированный, редукционный мир невозможен. Откуда «большой взрыв», откуда самозарождение жизни, откуда человек и т. д.? Бытие вообще немыслимо без инобытия. И об этом мы писали не раз. А здесь, собственно, об образовании этносов, языков, об этногенезе…

Что говорит современная наука? Да, Адам был — все мы произошли от одной пары особей. Да, был один язык. Древняя языковая общность (ностратическая) вдруг распалась на языковые семейства, в том числе индоарийское, а языковые семейства — на языки… В течение одного ли поколения или нескольких — не знаем, но в исторических рамках — почти мгновенно. Современники восприняли это как чудо, что и отразилось в притче о вавилонском столпотворении. Около шести тысяч лет назад. Все это, в общем, подтверждают лингвистика и фольклористика. Да, где-то в четвертом тысячелетии до Р.Х. появились протославянский, протогреческий, протогерманский… языки. И именно скачкообразно. «Мутация», если хотите, а если правильнее, то — творение. Ибо логосы соответствующих языков (в обоих смыслах — с ударением и на «ы», и на «о») имели место реализоваться, претвориться в жизнь. То есть если есть потенциальная возможность реализоваться той или иной языковой системе, то и есть шанс ей реализоваться. А системы не параллельные (ну, как яйцекладущие и живородящие: либо-либо…), не совместимые даже. Какие-то общие корни (в языковом смысле) есть — чтобы помнили об Адаме, а сами системы различны. «Генетические коды» — то есть на самом деле логосы — различны. К примеру, в славянских языках словообразование весьма многоразлично: приставки, суффиксы, окончания, падежи, роды и проч.; одно из следствий — многообразие рифм. В европейских языках словообразование на порядок беднее. Рифма, в частности, редкость. Ударения в славянских словах подвижны, слоги весьма отличаются в длительности — типично тоническое и силлабо-тоническое стихосложение. В европейских языках ударения более фиксированы — развивается силлабическое стихосложение. В европейских языках пять гласных, в славянских — десять. Для Европы (около 50 языков) везде сгодился латинский алфавит (24–26 букв), для славян потребовалось создать специальный алфавит (от 33 до 43 букв — самый большой из алфавитов) и т. д. и т. п. Различий, подчеркивающих неэволюционное происхождение языков, более чем достаточно. Причем, заметим побочно, нет молодых и старых языков, наций, культур. Это неверно. Все культуры — братья-ровесники, только вот не близнецы. Молодыми и старыми являются государства. Культурогенез протекает с разными скоростями — по обстоятельствам…

Более того, не просто отличаемся мы от соседей особенностями языковой системы, но и различно наше фольклорное наследие, наследие этнографическое, обрядовость, орнамент и т. п., причем различия иногда полярные. Русские не европейцы, не азиаты и не «евразийцы», наконец. Они — русские. И это не результат эволюции.

Итак, «прежде всех век рожденные» логосы народов предопределяют не только языковые и фольклорноэтнографические различия, но также различия ментальностей и, еще глубже, духа, народного духа. Ведь все остальные различия — следствия. Так, например, в фольклоре. Индоарийские мифы для нас едины, но поскольку дух различается, то есть и мотивировки, и действия героев мифа, сам смысл их деятельности различен, то в итоге получаются разные миры, разный космос: эпос славянский, индусский, греческий, немецкий… А сюжеты те же…

Внутри фольклорных текстов (а иначе наблюдать за деятельностью духа в догшсьменную эпоху невозможно) наблюдаются не эволюционные процессы, а вариативные [4] . О том, что такое вариативность, говорилось не раз. Важно повторить, что вариативность — это основное свойство существования фольклорного текста, но его мы (в отличие от фольклористов-материалистов) не можем рассматривать отдельно от носителей традиции. Текст, конечно, можно записать в экспедиции и увезти, и положить в фонд — то есть оторвать от носителя традиционной культуры. Но тогда текст умрет, утратит вариативность, перестанет жить — взаимодействовать с бытием и инобытием. А в этом взаимодействии и смысл его существования. Слово — фольклорный текст — есть видимое проявление части логоса народа и вне своего традиционного существования таковым не является. Текст «старины», например, варьируется сказителем каждый раз при исполнении, обрядовый фольклор, этнографические детали, быт и прочее варьируются от села к селу, более скачкообразно изменяются на границах традиций (областей), но принципиально видоизменяются при переходе на территорию иных этносов. То же можно сказать и о ментальности, то есть о национальном характере.